Страница 7 из 62
Поздно ночью мне не спалось. Каморка казалась слишком тесной, мысли — слишком запутанными. Я накинула на плечи шерстяную шаль и вышла в коридор, надеясь, что ночная прогулка поможет успокоиться. Лунный свет пробивался сквозь узкие окна, ложась на каменный пол серебристыми полосами.
Я вышла на улицу, вдыхая запах прошедшего днём дождя и влажного мха. Тишина была почти абсолютной, если не считать далёкого стрекота ночных насекомых. После шумного города к такому сложно привыкнуть.
Мои шаги привели меня к пристройке, которую Арлен называл оранжереей. Дверь была приоткрыта, из щели тянулась полоска слабого тёплого света. Я скорее из любопытства заглянула внутрь и уже собиралась продолжить идти — но остановилась на пороге.
Арлен стоял у длинного стола, уставленного горшками с растениями. Он склонился над маленьким ростком с бледно-зелёными листьями и что-то тихо говорил ему. Я сразу поняла, что это не заклинание и не формула — просто слова. Я не разбирала сути, зато отлично уловила интонацию. Арлен говорил тихо и нежно, я никогда не слышала, чтобы он так общался с людьми. Его пальцы осторожно касались листа, словно боялись повредить хрупкую жизнь. Я почувствовала себя незваной свидетельницей чего-то священного.
Я хотела тихонько уйти и оставить его наедине с этим моментом. Но стоило мне сделать шаг, и половица под моей ногой предательски скрипнула.
Арлен обернулся. В его глазах мелькнуло удивление, потом — лёгкая растерянность. Я и так это знала, но отчётливо поняла, что застала его за чем-то очень личным. Мне даже стало немного страшно.
— Катри, — произнёс он тихо, и голос его прозвучал непривычно мягко. — Ты не спишь?
— Не спится, — ответила я, продолжая стоять на пороге. — Прости, я не хотела мешать.
— Ты не мешаешь, — сказал Арлен, так искренне, что все мои страхи рассеялись, как дым. Он поманил меня рукой. — Подойди. Посмотри.
Я шагнула внутрь. Оранжерея была наполнена ароматами земли, трав и цветов. Воздух здесь был влажным и тёплым, живым. Арлен показал мне росток, с которым только что разговаривал.
— Лунная вербена, — объяснил он, и в его тоне зазвучала та же нежность, которую я слышала раньше. — Она распускается только ночью и только в присутствии того, кому доверяет. Обычные садоводы считают её капризной, но она просто… чувствительная. Ей нужно знать, что рядом нет опасности.
Я посмотрела на маленький бледный цветок, который медленно разворачивал лепестки под его пальцами. Потом перевела взгляд на Арлена. В свете единственной свечи его лицо казалось моложе, мягче. Исчезла привычная сосредоточенность, уступив место чему-то открытому и уязвимому.
— Она прекрасна, — сказала я тихо. — И ты… ты замечательный садовник.
Я впервые обратилась к нему на «ты», заметив это только тогда, когда слова были произнесены. Дистанция между мастером и помощником и так была только формальной, но сейчас я почувствовала, как она исчезает.
Арлен улыбнулся — настоящей, широкой улыбкой, которая преобразила его лицо. Он тоже это понял, понял всё значение одного простого слова. В этот момент что-то внутри меня сдвинулось. Окончательно и бесповоротно.
— Можешь показать мне другие растения? — предложила я, потому что тишина между нами вдруг меня испугала.
Арлен посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом. Потом кивнул — медленно, торжественно, словно впуская меня в очень личную, хорошо охраняему часть своего мира.
Мы медленно шли вдоль стеллажей, и Арлен рассказывал. Не читал лекцию, не перечислял научные названия и свойства реагентов, а именно рассказывал — так делятся сокровенным с тем, кому доверяют. Его голос в полумраке оранжереи звучал иначе: тише, мягче, без привычной академической сухости. Каждое растение для него было не просто источником ингредиентов или объектом исследования, а живым существом со своим характером, историей и потребностями. Он говорил о них как о друзьях, о которых знаешь всё: что их тревожит, что радует, в какой час они предпочитают просыпаться и когда им нужна тишина.
Я слушала и понимала, что вижу совершенно другого человека. В лаборатории Арлен был сосредоточенным, порой резким учёным, чей разум работал, не оставляя места эмоциям. Здесь же, среди зелени и влажного тепла, он позволял себе быть настоящим. Он касался листьев и стеблей с такой бережностью, словно боялся нарушить хрупкое равновесие жизни. И эта нежность, которую я никогда прежде не замечала, трогала меня до глубины души. Растения не требовали от него соответствия ожиданиям общества, не судили за отсутствие неведомой метки, не ждали подвоха. Они просто были — и принимали его таким, какой он есть.
Арлен показывал мне запутавшиеся на стене тонкие лозы плюща, и мои чувства показались мне такими же запутанными. С одной стороны, я видела перед собой коллегу, талантливого специалиста, чьи знания не могли меня не восхищать. С другой — мужчину, чьё одиночество было настолько глубоким, что он находил утешение только в молчаливом обществе трав. И где-то между этими двумя образами проступало третье, самое пугающее и желанное: ощущение близости, которое непременно зарождается из простого человеческого понимания. Я не хотела его «спасать» или «исправлять». Я просто хотела быть рядом с ним. Быть той, кому он может показать распускающуюся лунную вербену, не боясь показаться странным. Той, кому можно цитировать алхимические трактаты за ужином или просто сидеть в уютной тишине.
Оранжерея казалась отдельным миром, существующим вне времени и социальных правил. Здесь не было ни предрассудков, ни моего чужеродного происхождения — никого и ничего из внешнего мира. Здесь была земля, и был мягкий свет, и были ароматные травы. Здесь были мы — два человека, которые учились доверять друг другу. Арлен показывал мне редкие мхи, которые росли только на северной стороне камней, и цветы, чьи лепестки меняли цвет в зависимости от настроения того, кто к ним прикасается. Он объяснял, почему одни травы любят музыку, а другие — абсолютную тишину, и я ловила себя на мысли, что слушаю не столько о ботанике, сколько о нём самом. О его потребности в покое, о его чувствительности, скрытой за внешней сдержанностью, о его желании быть принятым.