Страница 6 из 62
Глава 3
Прошло две недели. Две недели, за которые моя жизнь превратилась в удивительный гибрид аптечной рутины и алхимического безумия. Я уже не вздрагивала от резких звуков, не морщилась от специфических запахов и научилась отличать эфирную дистилляцию от банального перегрева реактивов по одному лишь оттенку пара. Но главным достижением этого времени стали не мои познания в местной магии, а журналы учёта.
Поначалу Арлен воспринимал мою идею систематизации как необходимую, но скучную повинность. Он кивал, делал пометки и тут же возвращался к своим экспериментам, явно считая, что порядок — это удел тех, кому не хватает таланта для творчества. Но постепенно что-то изменилось. Вчера он сам, без моего напоминания, занёс результаты утреннего опыта в новый реестр. А сегодня утром, когда я пришла в лабораторию, он стоял у стеллажа с реактивами и задумчиво водил пальцем по ровным рядам подписанных склянок.
— Это… удобно, — произнёс он, не оборачиваясь, словно говорил сам с собой. Голос звучал тихо, почти виновато. — Я привык к своему хаосу. Казалось, что творчество требует беспорядка, а система убивает вдохновение. Теперь поиск нужного компонента занимает секунды. Когда не думаешь, куда же положил синий витриол... голова становится свободнее.
Он наконец повернулся ко мне, и я увидела на его лице выражение человека, который только что сделал важное открытие и немного стыдится того, что оно оказалось таким простым.
— Ты права, Катри, — добавил он, просто и честно, без капли снисходительности. Арлен признавал ошибки с достоинством учёного.
Я улыбнулась, но улыбка быстро сменилась лёгким беспокойством. Мой взгляд скользнул по его рукам, когда он потянулся за склянкой. На тыльной стороне левой ладони, между большим и указательным пальцами, белели два старых шрама — гладкие, блестящие, явно оставленные горячим металлом или кислотой. А на правом запястье я заметила свежий ожог, ещё даже не до конца заживший.
— Система — это хорошо, — сказала я, подходя ближе и бесцеремонно беря его руку в свою, чтобы осмотреть повреждение, — но над техникой безопасности нам ещё работать и работать. Этот ожог — вчерашний?
Он не отдёрнул руку, хотя я почувствовала, как напряглись его мышцы. Не от боли — от неожиданности. Никто, судя по всему, давно не прикасался к нему так неожиданно, без необходимости и без страха.
— Да, — признался он, глядя на свои пальцы. — Капля конденсата при охлаждении реторты. Мелочь.
— Мелочь, которая может привести к инфекции или рубцу, ограничивающему подвижность пальцев, — возразила я, доставая из кармана фартука небольшую жестяную баночку с мазью, которую сама приготовила три дня назад из местных трав и животного жира. Аналог пантенола, только лучше. — Сядьте. Сейчас обработаем.
Арлен послушно опустился на табурет. Я нанесла мазь на ожог, аккуратно распределила её и наложила тонкую повязку из чистого льна. Мои пальцы двигались уверенно, привычно — годы работы в аптеке научили меня не бояться мелких травм. Почему же сейчас, когда я осторожно касаюсь тёплых рук Арлена, это кажется... особенным?
— Спасибо, — сказал он тихо, когда я закончила. И в этом простом слове была не только благодарность. Казалось, он понял, что моя забота — не знак его слабости, а такая же необходимая часть работы, как точные измерения и правильные пропорции.
День пролетел в привычном ритме. Мы работали бок о бок, перебрасываясь короткими фразами и замечаниями. Арлен объяснял мне принцип действия нового катализатора, я предлагала изменить температуру нагрева, чтобы избежать побочной реакции. Он соглашался, потом спорил, потом снова соглашался. Между нами уже не было той напряжённой дистанции первых дней. Вместо неё зарождалось уважение и профессиональный интерес. А ещё... я не хотела пока что об этом думать.
Вечером мы ужинали вместе. Это уже стало маленькой традицией. Эйна принесла свежий хлеб — мягкий, с хрустящей корочкой, пахнущий солнцем. К нему — мёд в глиняном горшочке, вяленое мясо, нарезанное тонкими ломтиками, и травяной чай, который я сама заварила из мяты, чабреца и сушёных ягод. Простая еда, но после целого дня работы она показалась пиршеством.
Мы сидели за столом в углу лаборатории, освещённом мягким светом двух свечей. Арлен держал в руках кружку чая и смотрел на неё с таким сосредоточенным видом, словно пытался прочитать будущее. Я видела, что он хочет что-то сказать, пытается завести разговор, не связанный с работой.
— Знаешь, — начал он наконец, не поднимая глаз, — этот чай… он напоминает мне один пассаж из трактата Мастера Элиаса Вейрского. «Ибо истинное зелье не в силе ингредиентов, а в гармонии их соединения, подобно тому, как тишина между нотами рождает музыку».
Он замолчал, явно ожидая моей реакции, и я увидела, как слегка порозовели кончики его ушей. Арлен Торн, блестящий алхимик и неисправимый затворник, пытался вести светскую беседу и единственным доступным ему языком оказался язык средневековых трактатов.
Я не смогла сдержать улыбку. Не насмешливую, а вполне искреннюю.
— Это красиво, — сказала я, глядя ему в глаза. — Отражает суть вещей. Ценность создаётся не самими элементами, а пространством между ними... Возможно, это не только про алхимию. Помню, моя бабушка говорила: «Лад и согласье — первое счастье».
Жаль, что мои родители не читали Вейрского. Да и бабушку особо не слушали.
Арлен поднял на меня взгляд, и в его глазах вспыхнул огонёк — не научного интереса, а чего-то более личного. Удивления. Радости. Того самого чувства, которое возникает, когда тебя не просто слышат, а понимают.
— Твоя бабушка... тоже алхимик? — спросил он, растерянно и недоверчиво.
Я не удержалась и негромко рассмеялась. Арлен немного смутился.
— Нет, — честно призналась я. — Просто мудрая женщина.
Я немного помолчала, потом добавила, с обычной неловкостью человека, который произносит вслух что-то серьёзное:
— Мне нравится, как вы увлечены своим делом. Это… впечатляет.
Он опустил глаза, но я видела, как уголки его губ дрогнули в едва заметной улыбке. Остаток ужина прошёл в тихой, уютной беседе. Арлен больше не цитировал трактаты, но рассказывал о травах, о свойствах мёда, о том, как меняется вкус чая в зависимости от времени сбора листьев. И каждый его слово было пропитано тем же вниманием к деталям, той же любовью к своему делу, которую я уже успела заметить в его работе.