Страница 4 из 62
На пороге стояла женщина лет пятидесяти. Она была полной, розовощёкой, с добродушным лицом и выбивающимися из-под платка рыжеватыми прядями. Её одежда — простой домотканый передник поверх блузы — пахла свежим хлебом и лугом. В руках женщина держала большую плетёную корзину.
— Здорово, мастер Арлен! — её голос звучал звонко и дружелюбно, с отчётливым деревенским говором, растягивающим гласные. — Принесла вам покушать, а то ведь опять забудете, чай не маленький уже!
Арлен выпрямился, его поза мгновенно стала более формальной.
— Здравствуй, Эйна, — сказал он, и в его тоне появилась та самая сдержанность, которую я уже знала. Арлен кивнул на меня. — Спасибо. Это Катри, моя ученица и помощница. Из дальних земель.
Эйна перевела на меня любопытный взгляд. Её глаза, светлые и внимательные, скользнули по моему лицу, одежде, очкам. Она недоверчиво хмыкнула, но кивнула.
— Ученица, — произнесла она, ставя корзину на свободный край стола. — Ну, здравствуй, девка. Худющая какая, кормить тебя надо.
— Здравствуйте, — улыбнулась я, подходя ближе. — Давайте помогу разобрать.
Мы вместе достали из корзины свёртки: каравай тёмного хлеба, кусок солёного мяса, горшочек с мёдом, пучок зелени и несколько яблок. Эйна наблюдала за мной с нескрываемым интересом, пока я аккуратно раскладывала продукты.
— Надо ж, у такого затворника вдруг ученица, — покачала она головой, обращаясь ко мне, но явно имея в виду Арлена, который демонстративно углубился в изучение журнала. — Нет, парень, конечно, голова, но больно уж нелюдимый. Впрочем, оно и понятно…
Я замерла, держа в руках горшочек с мёдом. В её тоне прозвучало что-то такое, что заставило меня насторожиться. Не осуждение, скорее… предостережение.
— Почему понятно? — спросила я, стараясь сохранить нейтральный тон.
Эйна оглянулась на Арлена, убедилась, что он поглощён чтением, и понизила голос:
— Он ж безметочный, девка. Ой, не связывалась бы ты…
Слово «безметочный» она произнесла так, словно это было ругательство или диагноз. Я хотела расспросить подробнее, но в этот момент раздался голос Арлена:
— Катри, проверь, пожалуйста, маркировку на третьей полке левого стеллажа. Там должна быть склянка с синей этикеткой.
Эйна мгновенно замолчала, быстро поправила платок и попятилась к двери.
— Ну, бывайте, — скороговоркой бросила она. — Кушайте, не забывайте!
И исчезла, тихо прикрыв за собой дверь. Я проводила её взглядом, потом перевела глаза на Арлена. Он не поднял головы, но я заметила, как напряглись его плечи. Вопрос о «безметочности» повис в воздухе, тяжёлый и неразрешённый. Я решила пока ни о чём не спрашивать. Не сейчас.
Вечер опустился на лабораторию густыми сумерками. Арлен ушёл в свою комнату, оставив меня наедине с журналами и тихим потрескиванием остывающей печи. Я сидела за столом, листая толстую тетрадь в кожаном переплёте, заполненную его мелким, убористым почерком. Большинство записей были посвящены текущим экспериментам: формулы, расчёты, наблюдения. Но на нескольких страницах текст был густо зачёркнут, словно автор пытался стереть собственные мысли.
Я всмотрелась в проступающие сквозь чернила фрагменты. Разобрать удалось немногое: «…поиск резонанса…», «…высокие риски…», «…изменит мир…». Слова были написаны с нажимом, буквы вдавлены в бумагу так сильно, что местами она порвалась.
Я закрыла журнал и откинулась на спинку стула. В голове роились мысли. Арлен работал над чем-то важным. Чем-то, что выходило за рамки обычных алхимических опытов. Чем-то, что могло быть опасно — не только для него, но и для окружающих. Иначе зачем зачёркивать? Зачем прятать даже от самого себя?
Слова Эйны — про «безметочного» — снова всплыли в моей памяти. Я не знала, что оно означает, но чувствовала, что это связано с зачёркнутыми строками. С тем, что Арлен так тщательно скрывает даже в собственных записях.
Меня охватило странное чувство. Не совсем страх, скорее, тревожное любопытство. И ещё — понимание, что я согласилась остаться не просто в лаборатории, а в эпицентре чего-то, масштабы которого мне пока не дано осознать.
Я поднялась со стула, чувствуя, как затекли плечи и гудят ноги. День выдался длинным, насыщенным до предела, и тело требовало покоя не меньше, чем разум — тишины. Арлен выделил мне небольшую каморку в дальнем конце коридора, за лабораторией. Комнаткой это назвать было сложно: узкое пространство с одним маленьким окном под самым потолком, грубо сколоченная кровать, табурет и стол, на котором едва помещалась керосиновая лампа. Но здесь было сухо, тепло и, главное, безопасно. Мой временный дом в мире, который ещё вчера существовал только в сказках.
Я закрыла за собой дверь, опёрлась спиной о шершавое дерево и позволила себе выдохнуть. В тишине каморки звуки извне — потрескивание остывающей печи в лаборатории, далёкий гул ветра за стенами — казались приглушёнными, почти уютными. Я подошла к столу, зажгла лампу и села на край кровати. Матрас был тонким, набитым соломой, но после каменного пола он казался верхом комфорта.
В голове медленно укладывались события дня. Инвентаризация, споры о вентиляции, неловкие попытки разговорить Арлена, появление Эйны и её странное предупреждение. А главное — зачёркнутые строки в журнале. Всё это складывалось в мозаику, которой пока не хватало ключевых фрагментов. Но один элемент этой мозаики становился всё отчётливее — сам Арлен.
В нашу первую встречу он показался мне непроницаемой стеной, холодным и резким учёным, для которого люди были лишь переменными в уравнениях. Теперь же, проводя с ним дни бок о бок, я видела трещины в этой стене. Его смущение, когда я пошутила. Его готовность прислушаться к замечаниям о безопасности, пусть и через внутреннее сопротивление. Его тихое «я не выставил бы», произнесённое так, словно он признавался в чём-то постыдном. Он не был чёрствым. Он просто был одинок. Настолько одинок, что разучился общаться с людьми, не превращая разговор в лекцию или допрос.