Страница 28 из 62
Глава 11
Возможно, пойти спать после такого открытия не было самым мудрым решением; с другой стороны — а что нам ещё оставалось?
Но утро в лаборатории началось не с привычного звона склянок или шипения горелок. Арлен не подошёл к рабочему столу, не проверил журналы, не взглянул на полку с реактивами — даже завтракал он весьма условно, просто держал в руках чашку с чаем, о которой явно забыл. Вместо всего этого он медленно, методично обходил помещение, останавливаясь у каждого стеллажа, у каждого окна, у каждой трещины в каменной кладке. Его руки двигались осторожно, словно ощупывали невидимую паутину. Он искал враждебную магию, и это превращало нашу лабораторию из места созидания в поле боя, где противник был невидим, но оттого не менее опасен.
Я стояла у бокового стола, держа в руках тряпку для пыли, которую так и не использовала по назначению. Наблюдать за Арленом было тяжело, и ещё тяжелее было понимать, что я ничем не могу ему помочь. Метка, возможно, и дала мне магию — в чём я не была уверена — но использовать её я совершенно точно не умела.
Каждое движение Арлена выдавало напряжение, которое он пытался скрыть за внешней сосредоточенностью. Он останавливался у подоконника, прикладывал ладонь к камню, замирал на несколько секунд, потом переходил к следующему участку стены. Его лицо было мрачным, брови сдвинуты, губы плотно сжаты. Я видела, как дрожат кончики его пальцев, когда он касался дверного косяка. Арлен очевидно боялся и злился: лаборатория была его домом, его святая святых. К тому же, угроза не была абстрактной, учитывая то, над чем мы работали.
— Брен не мог этого сделать, — наконец произнесла я, нарушив напряжённое молчание. Выносить тишину и дальше было невыносимо.
Арлен остановился у окна и обернулся на меня, словно впервые увидел.
— Ты же видела его вчера, — ответил он нарочито ровно. — Зачем он приходил? Он вёл себя так, словно чего-то боялся, придумывал оправдания на ходу. Это не поведение невиновного человека.
— Он ребёнок! И да, он чего-то боится, и мы даже не знаем, чего! — возразила я, подходя ближе. В руках я всё ещё сжимала тряпку, как оружие. — Он обожает тебя, Арлен. Ты же сам видел, как он на тебя смотрит. Думаешь, он мог бы так поступить?
Арлен продолжал пристально смотреть на меня. Он не злился — в его глазах была только усталость и холод, который словно обжигал меня изнутри.
— Обожание не исключает предательства, — сказал он тихо. — Иногда именно оно делает предательство возможным. Люди, которые боготворят кого-то, готовы на всё ради одобрения. Или... ради мести за то, что были отвергнуты.
— Но зачем ему вредить тебе? — я чувствовала, как внутри нарастает протест. Мне хотелось защитить Брена. Не сказать, что я была уверена в его невиновности, но я просто не могла принять мысль о том, что этот восторженный мальчик способен на такое. — Он же всего лишь посыльный. Если бы Гильдия хотела навредить тебе, они прислали бы не его.
— Я не уверен, — Арлен сделал шаг ко мне, и я увидела в его взгляде боль, которую он тщательно скрывал. — Я хорошо его знаю. Его появление в любой момент точно не вызовет подозрений. У него есть причина...
Он замолчал, потирая переносицу костяшками пальцев. Я видела, как ему тяжело даётся этот разговор. Предположить, что Брен мог быть в чём-то виновен — для Арлена это тоже было личной раной.
— Он просился ко мне в ученики, — наконец глухо проговорил Арлен. — Год назад. Пришёл сюда, стоял на этом самом месте и умолял взять его. Сказал, что хочет учиться алхимии, что готов на всё.
Я замерла, удивлённо распахнув глаза. Арлен никогда не рассказывал мне об этом.
— И ты отказал ему? — спросила я тихо.
Он кивнул, глядя куда-то в сторону.
— Отказал. Не потому, что он не талантлив... Он весьма способный юноша. У него большое будущее. Шанс поступить в академию, найти нормального наставника, встроиться в общество. В конце концов, он уже принят в Гильдию, пусть и всего лишь посыльный. А что я мог ему дать? — Арлен обвёл рукой лабораторию, и в этом жесте было столько безнадёжного смирения, что у меня перехватило дыхание. — Жизнь с безметочным в глуши... Это поступок, который всё бы для него перечеркнул.
Я вздохнула. Что ж, это могло бы многое объяснить, например, почему он смотрел на меня с неприязнью. Представляю себе — является непонятная женщина и в лёгкую получает то, в чём тебе отказали. Похоже и на мотив...
Всё-таки что-то у меня не складывалось. И мне хотелось верить, что я не просто поддаюсь эмоциям.
— Но он всё равно восхищается тобой, — сказала я, вспоминая каждый визит Брена, его восторженные глаза, его неловкие попытки казаться взрослым. — К тому же... Если он приходил только ради того, чтобы нам навредить, зачем ему ждать нас и стучать в дверь?
Арлен перевел взгляд на меня, и я увидела на его лице сомнение. Впрочем, оно тут же сменилось прежней решимостью.
— Чтобы не вызывать подозрений, — он пожал плечами. — Восхищение не защищает от необдуманных решений. Когда ты молод и уязвим — даже наоборот.
Я знала, что у меня не получилось его переубедить. Наше видение мира было слишком разным. Я видела в Брене мальчика, который нуждался в наставнике и защите. Арлен видел потенциальную угрозу, источник опасности, который мог разрушить всё, что мы строили. И самое страшное было в том, что мы оба могли быть правы.
Тишину нарушил тихий звук — почти неуловимый писк, исходящий от одного из стеллажей у дальней стены. Арлен мгновенно обернулся, его тело напряглось, как струна. Он подошёл к стеллажу, протянул руку к нижней полке, где стояли пустые колбы для хранения, и замер. Его пальцы зависли в воздухе над деревянной поверхностью, не касаясь её.
Я подошла ближе, стараясь не шуметь и присмотрелась. Я ничего не видела, но чувствовала: кожа на забинтованном запястье начала покалывать, серебристая метка под бинтом, который я теперь носила постоянно, слабо пульсировала, откликаясь на чужое присутствие.
Арлен закрыл глаза, сосредотачиваясь. Его губы беззвучно шевелились, пальцы медленно двигались в воздухе, очерчивая невидимый контур. Я стояла рядом, задержав дыхание, и наблюдала за ним. Видела, как напряжены его челюсти, как вздулись вены на шее, как капли пота выступили на висках. Он боролся с чем-то, что было сильнее его, и эта борьба давалась ему нелегко.