Страница 20 из 62
Глава 8
Дни после того вечера в тайной лаборатории тянулись вязко и мучительно, словно время само застыло в ожидании развязки, которая никак не наступала. Мы с Арленом превратились в двух призраков, обитающих под одной крышей, но разделённых невидимой, непроницаемой стеной. Тишина между нами стала плотнее любого тумана, наполненная тяжестью невысказанных вопросов.
Арлен запирался в своей тайной лаборатории на рассвете и выходил оттуда только глубокой ночью. Я слышала, как щёлкает замок, как затихают шаги за дубовой дверью, и нет-нет да замирала в коридоре, прислонившись лбом к холодной штукатурке. За этой дверью он был один со своими мыслями, со своими расчётами, со своим страхом и надеждой. А я оставалась снаружи, пытаясь угадать по едва различимым звукам — звону стекла, шороху пергамента, тихому бормотанию, — что именно он там делает. Пытается повторить эксперимент? Уничтожает следы? Или просто сидит в темноте, глядя на пустую реторту и на серебристый вензель, который теперь навсегда впаян в его кожу?
Я не стучала и не окликала его. Я боялась даже лишний раз подойти к двери — то ли не желая его нарушать его хрупкую концентрацию, которой он так отчаянно держится; то ли просто потому что на самом я не была готова к ответам на свои вопросы.
В тёплый, но пасмурный день, когда небо затянуло серой пеленой, а воздух был насыщен влагой и запахом прелой листвы, я сидела на грубо сколоченной деревянной скамье у входа в лабораторию. На коленях лежали журналы учёта, которые я механически приводила в порядок, хотя мысли были далеко от маркировок и инвентаризации. Перо скользило по бумаге, выводя ровные строчки, но глаза видели лишь расплывчатые пятна чернил. Арлен снова не вышел ни к завтраку, ни к обеду. Я видела только, как исчезают продукты — значит, он хотя бы не забывает поесть.
Мне даже не с кем было разговаривать — я чувствовала себя обёрнутой в тяжёлый кокон одинаковых дней и глухого молчания.
Приход Эйны стал единственным проблеском в этом тумане. Она появилась ближе к полудню, как всегда, с корзиной, но сегодня её лицо было озабоченным, а движения — менее уверенными.
— Девонька, здравствуй, — тихо поздоровалась она, ставя корзину на землю. Голос её звучал приглушённо, без обычной звонкости. — Нету ль у тебя сушёного чабреца да мать-и-мачехи? Дочурка, меньшая моя, захворала, горло дерёт, кашляет бедная. Ты, видать, травы хорошо разбираешь, может, подскажешь чего ещё?
Я немедленно отложила журналы и повела её в лабораторию, к шкафу, где мы хранили запасы ингредиентов. Пока я отвешивала травы, завязывала их в льняные мешочки и объясняла, как заваривать и сколько раз в день принимать, Эйна смотрела на меня с благодарностью. В её взгляде было столько тепла, что я едва сдерживала слёзы.
Когда я протянула ей свёрток, слова сорвались с языка сами, прежде чем я успела их обдумать:
— Эйна… а у вас… есть метка?
Вопрос прозвучал неловко, почти грубо. Я тут же пожалела о нём и почувствовала, как мои щёки заливает краска. Но Эйна ничуть не смутилась. Она лишь улыбнулась — мягкой, светлой улыбкой женщины, которая знает своё счастье и не боится о нём говорить.
— А то как же ж, — ответила она так, словно это было самым естественным вопросом на свете.
Она закатала рукав своего домотканого платья, обнажив внутреннюю сторону руки у самого локтя. Там, на обветренной коже, сияла золотая метка. Она была чуть тусклая, словно старинное золото, но от этого казалась ещё более живой, ещё более настоящей. Вензель был простым, лаконичным, лишённым той сложной, тревожной красоты, которая пульсировала на моей руке.
— С Гансом моим совпали, — произнесла Эйна, и в её голосе зазвучала неподдельная нежность. — Тридцать лет вместе, а всё как в первый день. Метка-то не врёт. Она сердце показывает, истинное. Когда рядом свой человек — и дышится легче, и работа спорится, и горе пополам делится.
Она опустила рукав, бережно, словно касалась святыни, и посмотрела на меня с добрым любопытством.
— А ты что, Катри? Аль тоже кого нашла?
Я инстинктивно прижала пальцами к запястью ткань рубахи, пряча серебристый вензель под складками. Сердце забилось так сильно, что мне показалось — Эйна должна физически почувствовать моё волнение.
— Нет, — солгала я, и ложь эта легла на язык тяжёлым камнем. — Просто… интересно стало. Я же вас совсем не знаю.
Эйна кивнула, не настаивая, и вскоре ушла, оставив после себя запах хлеба и трав. Я снова осталась одна в лаборатории. Прижимая руку к груди, я чувствовала, как серебристая метка под тканью медленно нагревается, словно растревоженная моим интересом.
Работать стало невозможно. Об эликсире никто не вспоминал — ни Арлен, ни я. Название «резонатор» исчезло из наших и без того ужасно редких разговоров. Журналы я вела по инерции, порой переписывала одно и то же по несколько раз — и мои мысли упирались в одну и ту же глухую стену.
Я всё чаще уходила из лаборатории, гуляла по окрестностям, даже решилась зайти в лес — не слишком глубоко, чтобы не потерять дорогу обратно. Природа вокруг была прекрасна и равнодушна к моему смятению: кроны высоких деревьев смыкались над головой, пропуская лишь редкие лучи света; мох под ногами был мягким, влажным и пах землёй и грибницей; где-то вдалеке журчал ручей. Природа не требовала от меня ответов, лес жил по своим законам. Всего в паре десятков шагов от лаборатории уже не было ни меток, ни Гильдии, ни чужих миров.
Я ненадолго успокаивалась, но всё равно оставалась ошибкой в уравнении, которое никто не мог решить. Контраст между этой спокойной, вечной красотой и хаосом внутри меня был невыносим.
Сидя на поваленном стволе или на камне у ручья, я разглядывала свою метку. Это уже стало странной привычкой. Серебристый вензель тускнел и вспыхивал снова, словно дышал в унисон с моим сердцем. Это было красиво, хоть я и с трудом понимала его красоту — ведь вместе с этим это было совершенно неправильно. Я понятия не имела, что с этим делать, как жить с этим знаком на коже? Как смотреть на Арлена, зная, что на его руке горит точно такой же? Как объяснить себе то странное тепло, которое разливалось по телу всякий раз, когда мы случайно оказывались в одном помещении?