Страница 19 из 62
На внутренней стороне моего левого запястья, там, где кожа тоньше всего и видны голубые прожилки вен, проступала серебристая метка. Она была похожа на причудливый вензель, сотканный из переплетающихся линий, которые медленно переливались, словно живые. Метка сияла мягким, но настойчивым светом, ярче, чем магические светильники на стенах, ярче, чем угасающее золото в реторте.
Я подняла глаза на Арлена. Он смотрел на своё правое запястье с выражением такого ужаса, какого я никогда прежде не видела на его лице. На его коже, в точном зеркальном отражении моей, горела та же серебристая метка. Тот же вензель. То же неверное, живое сияние.
Мы одновременно подняли взгляды друг на друга. В его глазах читалось то же самое потрясение, та же растерянность, что и во мне.
— Что?.. — произнесли мы хором, и наши голоса прозвучали хрипло, чуждо, словно принадлежали не нам.
Сияние меток на наших руках вспыхнуло сильнее, откликаясь на звук наших голосов, на наше присутствие рядом друг с другом. Это было невыносимо, почти физически ощутимо — связь, которая возникла ниоткуда и теперь требовала признания.
Но времени на осознание у нас не было. Мы всё ещё были в лаборатории посреди эксперимента.
Реторта, которую мы забыли в момент всплеска, снова начала подавать признаки жизни. Золотой цвет эликсира внутри неё потускнел, сменившись мутным серым, и из горлышка повалили новые клубы тумана — на этот раз тёмного, тяжёлого, пахнущего горелым сахаром. Эликсир быстро и необратимо терял стабильность.
Я начала двигаться раньше, чем моё сознание успело обработать произошедшее; Арлен тоже не терял ни секунды. Мы бросились к столу одновременно, движимые единым импульсом. Арлен схватил нейтрализующий реагент, я — охлаждающую смесь. Наши руки снова встретились над ретортой, но на этот раз ничего не произошло. Мы не замерли. Мы действовали.
Он влил нейтрализатор одним точным движением, я добавила охлаждение секундой позже. Реторта зашипела, тёмный туман стал гуще, заполняя пространство вокруг нас едким облаком. Я закашлялась, глаза заслезились, но я не отвела рук, продолжая контролировать температуру. Арлен стоял рядом, его плечо касалось моего, и через эту точку контакта я чувствовала его напряжение, его страх, его отчаянную попытку спасти хоть что-то из того, что мы создавали вместе.
Шипение стихло. Туман начал оседать, открывая нашим взглядам содержимое реторты.
Жидкость внутри потемнела, стала густой и вязкой, больше всего напоминая цвет засохшей смолы. Никакого золота, никакого света, никакой жизни. Эликсир был мёртв.
Арлен опустил руки. Его пальцы дрожали — мелко, почти незаметно, но я видела эту дрожь. Он смотрел на почерневшую жидкость с выражением глубокого разочарования, и за этим разочарованием, как трещина под слоем льда, проступал страх. Настоящий, животный страх человека, который потерял нечто незаменимое и понимает, что вернуть это невозможно.
— Испорчен, — произнёс он тихо, и голос его звучал глухо и пугающе, неестественно равнодушно.
Арлен не сказал «мы проиграли». Не сказал «эксперимент провалился». Он сказал «испорчен» — слово, которое относилось к вещам, к материи, к тому, что можно выбросить и начать заново. Это могло бы меня обнадёжить, но в его тоне не было никакой веры в возможность начать заново.
Я стояла рядом с ним, чувствуя, как кожа запястья медленно остывает. Серебристая метка, ещё минуту назад сиявшая, как маленькая звезда, теперь тускнела, её свет становился слабее, линии — менее отчётливыми. Она не исчезала, но угасала, словно стыдилась собственного существования.
Я украдкой бросила взгляд на свою руку. Вензель ещё мерцал, но уже еле заметно, как догорающая свеча. И в этом угасании, даже в самом её сиянии, было что-то неправильное. Что-то, что не укладывалось ни в законы алхимии, ни в логику этого мира, ни в мои собственные представления о том, как должны происходить вещи.
Кажется, что-то пошло не так. Совсем не так.