Страница 13 из 62
На вторые сутки лихорадка Арлена почти отступила. Пока он спал, а я могла хоть немного отдохнуть, в дверь постучали. Я открыла, стараясь не шуметь, и на пороге возникла Эйна с неизменной корзиной. Её розовощёкое лицо сразу вытянулось, стоило ей увидеть мои растрёпанные волосы и усталый вид.
— Ой, девонька, что ж ты такая бледная? — всплеснула она руками, и её голос, обычно звонкий, сейчас звучал приглушённо, по-матерински мягко. — Аль стряслось чего? Мастер-то где, не видать его нынче?
Я взяла у неё привычно тяжёлую корзину, поставила на тумбу и достала из кармана фартука горстку монет. Хорошо, что я уже запомнила, сколько Арлен обычно платил ей за продукты — не пришлось бы сейчас краснеть и переспрашивать. Эйна приняла монеты, даже не пересчитав, кивнула, но взгляд её оставался тревожным.
— Заболел, — честно призналась я. — Лихорадка второй день.
Эйна ахнула, прижав ладонь к груди, и в её глазах появилось искреннее сочувствие. Она полезла в корзину и достала небольшой глиняный горшочек, перевязанный льняной тряпицей.
— Как знала, мёдок принесла, липовый, свежий, — она сунула горшок мне в руки. Её пальцы были тёплыми и шершавыми. — Сколько сил мёд-то даёт. Ты ему чайку завари, да не кипятком, а то польза вся уйдёт. Мёд живой, его беречь надо.
Я сжала горшочек в ладонях, и внутри разлилось такое щемящее чувство благодарности и нежности, что к горлу подступил ком. Эйна стояла передо мной, пахнущая хлебом и лугом, со своими добрыми морщинками у глаз и непосредственной простотой. Она так сильно напоминала мою бабушку. Она тоже верила в силу трав и мёда, гладила меня по голове, когда я болела, и говорила, что всё обязательно пройдёт. Здесь, в чужом мире, среди колб и непонятных заклинаний, эта простая человеческая теплота была дороже любого эликсира.
— Спасибо вам, — прошептала я, и мой голос дрогнул.
Эйна накрыла мою руку своей, похлопала по ней и широко улыбнулась.
— Повезло ему с тобой, девка, — сказала она тихо, почему-то не глядя мне в глаза. — Ой, повезло. Не всякая бы стала возиться. Ты уж береги его, слышишь?
Она ушла, тихо прикрыв дверь, а я осталась стоять в коридоре, прижимая к себе тёплый горшочек. Потом заварила чай, добавила ложку липового мёда — он растворился в горячей воде, наполнив кухню сладковатым цветочным ароматом — и вернулась к Арлену. Он спал, дыхание стало ровнее, и я присела рядом, позволив себе маленькую передышку.
К вечеру Арлен начал возвращаться в реальность и даже узнал меня. Его взгляд перестал быть пустым, в нём появилась осознанность, а вместе с ней — стыд и растерянность.
— Катри… — слабо прошептал он, когда я очередной раз меняла компресс на его лбу. — Ты… давно здесь?
— Двое суток, — ответила я, не прекращая своих действий. — Тебе было очень плохо.
Он закрыл глаза, и судорожно вздохнул. Я видела, что ему было невыносимо стыдно за свою слабость. Он, всегда такой собранный и уверенный, оказался беспомощным, нуждающимся в уходе.
— Всё в порядке, — тихо сказала я, понимая его чувства без слов. — Ты не алхимический прибор, а человек. Люди иногда болеют.
Он слабо улыбнулся, не открывая глаз. Я улыбнулась в ответ, хотя он этого не видел.
На третьи сутки, когда Арлен уже мог сидеть в постели и самостоятельно пить чай, у него начался сухой, надрывный кашель. Я невольно вспомнила своё детство — мне было пять лет, когда я валялась с ангиной. Моя бабушка была противницей современной медицины... Никогда её не понимала, но сейчас, пожалуй, её знания пригодятся.
В этом мире и даже в лаборатории была горчица — использовалась её в некоторых составах как раздражающее средство. Бумага тоже нашлась. Я приготовила смесь, нанесла её на листы и дала слегка подсохнуть. Когда я вернулась в комнату, Арлен посмотрел на меня с недоумением.
— Что это? — спросил он, а потом снова зашёлся кашлем.
— Горчичники, — объяснила я, усаживая его и помогая снять рубаху. — Ставятся на грудь. Когда я была маленькая, мне очень помогало от кашля. Возможно, потому, что когда их снимаешь, ты просто рад, что это закончилось...
Арлен молча кивнул — я видела, что он просто не в силах спорить. Я наложила горчичники, укрыла его одеялом и села рядом, держа его за руку, как маленького ребёнка. Через несколько минут он начал ёрзать и морщиться, глядя на меня с возмущением.
— Терпи, казак, — вздохнула я, повторяя интонации бабушки, — атаманом будешь.
Арлен посмотрел на меня с таким ужасом, что я невольно фыркнула. Вряд ли его сильно радовала перспектива стать атаманом — возможно, он даже воспринял это как угрозу.
Когда я сняла горчичники, его кожа покраснела и стала горячей. Арлен выдохнул с таким облегчением, что я невольно выдохнула вместе с ним.
К вечеру четвёртого дня Арлен наконец-то пришёл в себя окончательно. К счастью, он оказался не очень капризным больным, разве что с утра порывался вернуться к работе. Лихорадка ушла, кашель смягчился, в глазах вернулся привычный блеск.
Но теперь он явно меня смущался — избегал моего взгляда, пытался всё делать самостоятельно и не демонстрировать свою беспомощность.
— Ты делала мне обтирания, — произнёс он однажды, глядя в стену, и голос его звучал так, словно он признавался в преступлении.
— Да, — я пожала плечами. — Это стандартная процедура при высокой температуре.
Он закрыл лицо руками и, казалось, был готов провалиться сквозь землю. Я не стала лезть к нему с утешениями — в конце концов, сейчас мне тоже было немного неловко. Не то, чтобы я привыкла смотреть на симпатичных мужчин без рубашки.
Когда Арлен взял себя в руки, я задала вопрос, который мучил меня все эти дни:
— Как ты подхватил простуду? Сейчас же даже по ночам тепло.
Арлен помолчал, потом кивнул в сторону стола. Я посмотрела в ту же сторону, на склянку с янтарной жидкостью, которую я заметила в первый день — и совершенно забыла убрать.
— Это не простуда, — сказал он тихо. — Это последствие неудачного эксперимента. Моего.. главного эксперимента.
Арлен продолжал смотреть на склянку, и в его взгляде смешивались гордость и горечь.
— Я пытался создать... универсальный резонанс. Стабилизатор магического поля, — он покачал головой, явно не в силах объяснить мне всё сразу. — В наш мир встроена ужасная ошибка. Я не верю в предрассудки, не верю, что человек предназначен лишь для одного... И я могу это изменить.