Страница 24 из 26
Глава 20
Наш последний день.
После той медленной, пронзительной нежности в постели мы молча двигаемся на кухню. Веду её за руку, легко касаясь кончиков пальцев. Она вся моя, подчиняется, ластится, поддаётся на всё. Я готовлю завтрак: кофе, яичницу, тосты. Процесс становится почти ритуальным. Каждое движение осознанное. Она сидит на столе, болтая ногами, в одной моей футболке, и смотрит, как я вожусь у плиты. Взгляд Милы игривый, лёгкий, но в то же время насыщенный невысказанным.
— Я пропущу все пары, — тихо говорит она, не вопросом, а констатацией.
— Я знаю, — так же тихо отвечаю я, ставя рядом с ней тарелку.
Её лицо прямо напротив моего. Беру тост с яйцом и подношу к её губам. Она послушно раскрывается, впускает кусок поджаренного хлеба в рот и смыкает зубы, откусывая кусочек. Я плыву. Не могу сдержаться, стираю большим пальцем крошку с уголка её рта. Наклоняюсь ближе и целую, не обращая внимания на то, что она всё ещё жуёт.
Моя малышка недовольно мычит, хотя её недовольство быстро трансформируется в желание. Чувствую это сразу. Мне кажется, я даже по дыханию понимаю, когда моей девочке пора доставить новую порцию кайфа.
Придвигаюсь ближе, раздвигаю её колени и встаю между ними. Футболка задирается, обнажая белую кожу бёдер. Мила не сопротивляется, лишь смотрит на меня расширенными зрачками, в которых читается жадная готовность отдаваться.
Прямо там, на кухонном столе, среди запаха кофе и яичницы, всё происходит стремительно и жарко. Её стоны глухо отдаются в тишине столовой, смешиваясь со скрипом стола. Это не секс, а утверждение права. Права на этот последний кусок времени.
Потом, когда мы идём переодеваться, я ловлю её на лестнице. Прижимаю к прохладной стене и снова заполняю её собой. Стоя, почти по-звериному, в порыве, который не могу сдержать. Она вскрикивает, вцепляясь пальцами в перила, её спина выгибается, подставляясь под мой напор. Кажется, мы пытаемся запечатать память о себе в каждом уголке этого дома.
К обеду заказываем еду из дорогого ресторана. Суши, стейки, десерт. Но настоящим блюдом становится она. Я усаживаю её на барный стул, ставлю рядом тарелку со взбитыми сливками и начинаю размазывать их по её коже. Холодная сладость на её горячем теле заставляет Милу вздрагивать. Я покрываю белой пеной её ключицы, грудь, живот. А потом слизываю всё это губами и языком, смакуя смесь вкусов: сладких сливок, соли её кожи и пряности её желания. Милана сидит с закрытыми глазами, выгибаясь и сладко постанывая, полностью отдавшись этому странному, чувственному ритуалу.
Баня и бассейн становятся продолжением. В парилке, где тело становится лёгким и податливым, я прижимаю её к горячей деревянной лавке, и влага, стекающая с наших тел, смешивается. В бассейне, в прохладной воде, её ноги обвивают мою талию, и мы двигаемся в толще воды, скрытые рябью поверхности, наши движения плавные, почти невесомые, но от этого не менее жгучие.
К вечеру силы иссякают. Мы заворачиваемся в один плед перед огромным телевизором. Какой-то фильм мерцает картинкой, но никто не смотрит. Моя рука под пледом медленно гладит её живот, бедро, скользит между ног. Она лежит, прижавшись головой к моему плечу, и её дыхание ровное, но учащается от моих прикосновений. Потом она сама разворачивается и, не говоря ни слова, принимается целовать мой живот, ниже, ещё ниже, её губы и язык дарят медленное, почти медитативное наслаждение, в котором нет жадности, а есть лишь какая-то прощальная нежность.
В постель мы заваливаемся, как выброшенные волной на берег. Никакого секса. Только бесконечные прикосновения. Я глажу её волосы, она водит пальцами по шраму на моей груди. Мы не говорим о завтрашнем дне. Мы просто лежим, дыша в унисон, впитывая тепло и запах друг друга, словно пытаясь сохранить их про запас, на всю оставшуюся холодную жизнь.
Она засыпает первой, уткнувшись носом мне в шею. Её дыхание ровное и глубокое. Я лежу, слушаю его и понимаю, что завтра, когда за ней приедет Паша, наш жаркий роман не закончится. Он превратится в тихую, вечную боль, в шрам на душе, который будет ныть при каждом её воспоминании. И я, и она — мы оба уже другие. Разбитые и склеенные заново. Я обнимаю её крепче и, наконец, позволяю сну унести себя в никуда.