Страница 23 из 26
Глава 19
Милана шевелится, её дыхание меняет ритм. Просыпается. Я чувствую, как нежное тело прижимается ко мне чуть сильнее, а затем замирает, осознавая, где она и с кем. Лёгкий, едва уловимый трепет пробегает по коже малышки под моей рукой. Она легко возбуждается с утра, ещё не успев полностью проснуться, и эта отзывчивость сводит с ума.
Но через мгновение её мышцы напрягаются по-другому. Она пытается аккуратно, чтобы не разбудить меня, сдвинуть мою руку.
— Гера… — её голос хриплый от сна. — Мне нужно… в институт. Пары…
Я не открываю глаз, лишь плотнее прижимаю к себе, чувствуя каждый изгиб её тела, такое мягкое и тёплое в моих руках. Моя железная хватка не ослабевает.
— Никуда ты не идёшь, — говорю я спокойно, губами касаясь Милиного плеча. — Слишком рано.
— Уже девять, — она пытается вывернуться, но её попытки слабы и лишь сильнее разжигают во мне желание. — Я опаздываю…
Тогда я переворачиваю девочку на спину и нависаю над ней, заглядывая в сонные, растерянные глаза. Она вся такая размякшая, тёплая, и во взгляде — борьба между долгом и тем вожделением, что я так легко в ней пробуждаю.
— Твои занятия могут подождать, — целую её в основание шеи, и она издаёт короткий, сдавленный стон. Я должен сказать. Пора. — А вот твой отец — нет. Он прилетает завтра утром и придёт за тобой.
Эффект мгновенный. Тело Миланы замирает. Лёгкий румянец сходит с её щёк, уступая место бледности. В широко раскрытых глазах читается не радость, а настоящий ужас. Шок.
— Он же… он же говорил, что едет на неделю? — голос малышки дрожит, становится тонким, как лезвие.
— Планы изменились. У него получилось решить все вопросы раньше. И он уже поменял билеты, — говорю я, наблюдая, как каждое моё слово вбивает её в постель всё сильнее. Она не рада. Совсем.
Милана отворачивается, уставившись в потолок, и замыкается в себе, как раковина. Её руки бессильно опускаются на простыни. Эта тихая, отчаянная покорность даже красивее, чем её стоны.
Я не даю ей надолго уйти в себя. Мои губы снова находят её плечо, затем шею. Я обнимаю её, прижимаю всю к себе, чувствуя, как её сердце колотится где-то глубоко, как у загнанного зверька.
— И что… — она замолкает, глотая воздух. — Что теперь будет?
Вопрос висит в воздухе, полный страха и какой-то детской надежды. Я целую Милу в мочку уха, позволяя своему дыханию обжечь кожу.
— Что будет? — повторяю я чуть слышно, обвожу пальцем вокруг пупка, продвигаюсь ниже. — А ничего не будет. Он прилетит. Ты уедешь. А пока… — я снова нависаю над ней, заставляя встретиться с моим взглядом, в котором нет места сомнениям, — пока утро ещё не закончилось. И ты всё ещё здесь. Со мной.
— Гера, скажи, ты так просто вернёшь меня отцу, забудешь всё то, что здесь было? Скажи честно, я для тебя никто? — её вопрос повисает в воздухе, хрупкий и беззащитный, он не звучит как упрёк, скорее как констатация горького факта, который она уже приняла, и от этого становится ещё больнее.
Я замираю. Моё возбуждение, горячее и настойчивое, отступает на второй план перед необходимостью найти ответ. Я отодвигаюсь от неё совсем чуть-чуть, чтобы видеть её лицо. Она не смотрит на меня, её взгляд устремлён куда-то в сторону. В глазах отстранённость, будто она уже мысленно не здесь, а готовится к возвращению в свою старую жизнь.
Я долго молчу. Слишком долго. Слишком честно. Я не могу выдать ей красивую, сладкую ложь. Она не заслужила. Она заслужила правду, какой бы горькой та ни была. Но какая она, эта правда?
Я вспоминаю её стоны, её доверчивые объятия во сне, её испуганные, но полные желания глаза. Вспоминаю, как её тело откликается, как будто создано только для меня.
— Нет, — наконец говорю я, и мой голос звучит тихо, но неумолимо, заставляя её встрепенуться и медленно перевести на меня взгляд. — Ты для меня не никто.
Она замирает, не дыша, ждёт продолжения. Чувственные, чуть влажные губы приоткрыты.
Я медленно, очень медленно провожу пальцем по её щеке, по линии скулы, собирая влагу невысказанных слёз.
— Ты тайна, которую я украл. Ты тихий грех, который греет меня изнутри. Ты уязвимость, которую мне доверили и которую я взял без разрешения.
Моё движение замедляется ещё больше. Я не набрасываюсь на неё. Я вхожу в Милану с бесконечной, почти мучительной нежностью. Это не яростный натиск прошлой ночи, а медленное, глубокое соединение. Каждый сантиметр погружения — это слово, которое я не могу произнести вслух.
Глаза моей девочки широко раскрыты от удивления. Её тело, готовившееся к отторжению, начинает отвечать само, против воли, размягчаясь, принимая меня. Во взгляде вопрос.
— Ты — моё самое запретное удовольствие, Мила, — говорю я. — И самое хрупкое. Именно поэтому я не могу позволить тебе быть «никем». Потому что «никто» не может быть в сердце.
Я склоняюсь к её губам и целую. Не жадно, а с той же нежностью, с какой вошёл в неё. Это поцелуй-печать. Поцелуй-клеймо.
И в этой медлительности, в этой пронзительной нежности есть что-то более мощное и властное, чем любая грубая сила. Я забираю сейчас не её тело. Я забираю её память. Чтобы, даже когда она уедет, даже когда она будет с отцом, она помнила не боль и не унижение, а эту парадоксальную, испепеляющую ласку. Чтобы она скучала именно по этому. По тому, как я могу быть нежным. Зная, что это — самая жестокая часть обладания.