Страница 23 из 28
Глава 12
В домике пахнет деревом и холодным камином. В большой гостиной находиться каменный очаг во всю стену, низкие кожаные диваны, на полу пятно света от единственного торшера. Дождь грохочет по крыше, как аплодисменты.
Демид, не говоря ни слова, опускается у камина и разводит огонь. Спички, береста, поленья ложатся в его руках с той же точностью, что и всё остальное. Марк приносит из бара пледы и полотенца. Я стою посреди гостиной в его мокрой... в чужой рубашке поверх мокрого платья, с меня течёт на дорогой ковёр, и я отчётливо понимаю, что сейчас решается что-то, после чего не будет как раньше.
— Лен, — тихо говорит Марк. — Тебе надо снять мокрое. Я найду тебе что-нибудь в раздевалке...
— Не надо, — говорю я.
Демид у камина замирает с поленом в руке. Марк смотрит на меня, и в его глазах вопрос, который он не задаст вслух, потому что мы пять лет понимали друг друга без слов.
Я могла бы соврать себе, что это виски. Что это дождь, камин, разгромленная свадьба, что завтра я всё спишу на обстоятельства. Но я фотограф, я всю жизнь ловлю момент, когда правда на секунду показывается из-под позы. И моя правда сейчас в том, что за этот вечер два одинаковых мужчины собрали меня по кускам. Один вернул мне прошлое, второй, сам того не зная, целый месяц учил меня будущему. Я люблю одного. Меня насквозь, до злости, до дрожи тянет ко второму. И если завтра всё это исчезнет, а у меня дурное предчувствие, что исчезнет, слишком уж их фамилия не из моей жизни, то сегодняшнюю ночь я хочу целиком. Один раз в жизни — не выбирая.
— Останьтесь оба, — говорю я, и голос у меня не дрожит. — Одна ночь. Чтобы отпустить всё это. Без прошлого, без завтра. Только если вы оба...
Договорить мне не дают.
Марк подходит первым, и целует так, что у меня подгибаются ноги, и его руки уже расстёгивают пуговицы чужой рубашки на моих плечах. А потом я чувствую тепло сзади. Демид убирает мокрые волосы с моей шеи, и его губы ложатся туда, где бешено бьётся пульс, и я задыхаюсь между ними, между нежностью и грозой, между «домой» и «в омут».
Они не мешают друг другу. Меня поражает где-то на остатках разума то, что два человека, которые полтора года не разговаривали, двигаются сейчас, как один, будто всю жизнь делили всё, и заново учиться не пришлось. Марк знает моё тело наизусть, каждый чувствительный сантиметр, каждую реакцию, он играет на мне, как на инструменте, который сам настраивал пять лет. Демид не знает ничего, поэтому изучает жадно, методично, запоминая каждый мой вздох с той же цепкостью, с какой запоминает всё, и когда у него получается, а у него, чёрт возьми, получается, в его глазах вспыхивает такое торжество, что мне хочется и ударить его, и притянуть ближе.
Мокрое платье падает на ковёр. Пледы летят к камину. Дождь стоит за окнами сплошной стеной, отрезая от мира, и мир сужается до круга каминного света.
Марк снимает с меня остатки белья медленно, благоговейно, целуя каждый сантиметр открывающейся кожи. Его губы скользят по ключицам, спускаются ниже, обхватывают напрягшийся сосок, и я выгибаюсь ему навстречу с тихим стоном. Демид за спиной прижимается всем телом, голая горячая грудь к моей спине, его руки обхватывают меня спереди, одна ладонь жадно ложится на грудь, вторая скользит вниз по животу и дальше, между бёдер, где я уже влажная и горячая. Его пальцы находят меня, ласкают уверенно, глубоко, и я дрожу между ними, не понимая, где кончается один и начинается другой.
— Посмотри на меня, — шепчет Марк, и я смотрю в родные серые глаза, пока он опускается ниже, целует мой живот, бёдра, а потом его горячий рот накрывает меня целиком. Язык творит что-то невыразимое — медленные круги, влажное касание, идеальный ритм. Я впиваюсь пальцами в его волосы, задыхаясь.
— Теперь на меня, — требует Демид, разворачивая моё лицо к себе за подбородок, и в его глазах тепла нет, там пожар. Он целует меня глубоко, пожирая стоны, которые рождает во мне Марк. Его пальцы продолжают двигаться внутри меня в том же ритме, что и язык брата, и я сгораю в этом двойном пламени.
Они передают меня друг другу, как драгоценность и как трофей одновременно. Нежность Марка сводит с ума своей узнаваемостью, напор Демида — своей новизной. В какой-то момент они оказываются по обе стороны от меня на пледе. Марк входит в меня медленно, глубоко, заполняя до самого сердца. Я обхватываю его ногами, прижимаясь всем телом, чувствуя каждый толчок, каждое соприкосновение душ. Демид рядом, целует мою шею, грудь, его руки ласкают меня везде, где только можно, и я поворачиваю голову, беру его в рот горячо, мокро, жадно. Он стонет, запуская пальцы мне в волосы.
Потом они меняют места. Демид входит в меня резко, властно, и это совсем другое. Проникновение глубокое, яростное, будто он хочет оставить след внутри меня навсегда. Его движения сильные, точные, каждый толчок достаёт до таких глубин, о которых я раньше не подозревала. Марк целует меня, ласкает грудь, шепчет на ухо самые грязные и самые нежные слова одновременно, и я растворяюсь в них обоих.
Они двигаются в едином ритме, то один, то другой, то вместе, когда я сижу на одном, а второй входит сзади, растягивая меня сладкой, почти невыносимой полнотой. Четыре руки, два одинаковых тела. Я чувствую их обоих внутри себя, вокруг себя, везде. Волны наслаждения накатывают одна за другой, всё сильнее, пока не сливаются в одну ослепительную вспышку. Я кричу, сжимаясь вокруг них, и они следуют за мной. Сначала Марк, горячо и глубоко, потом Демид, с низким рыком, впиваясь пальцами в мои бёдра.
— Лена, — выдыхает один.
— Лена, — эхом отзывается второй.
И я перестаю понимать, где чьи руки, и перестаю хотеть понимать. Тени пляшут по потолку всё быстрее, и гроза за окном бьёт в такт, пока ночь не вспыхивает, раз, и другой, и ещё, и не оставляет от меня только звон, дрожь и два сердца, грохочущие у моих висков с двух сторон.
...Потом мы лежим в гнезде из пледов, и дождь стихает снаружи. Марк водит пальцем по моему плечу, рисуя что-то, кажется, волну. Демид лежит на спине, закинув руку за голову, и смотрит в потолок с лицом человека, который пересматривает своё мироздание.
Мы разговариваем той особенной ночной речью, которая бывает только после такой близости, медленной, без брони, с длинными паузами, в которых потрескивает камин. Марк спрашивает, как я жила эти два месяца, и я честно рассказываю про восемнадцать часов сна, про студию, отдраенную до скрипа, про стоматолога, который держал вилку не так. Марк на стоматологе издаёт звук оскорблённого достоинства, а Демид вдруг говорит в потолок: