Страница 4 из 22
С ней старик сидел дремучий, с красным носом, глаза в землю воткнул да вздыхал тяжко.
Пригожей девица выросла, ладной. Волк вглядывался в смурное лицо, отмечая дерзкие веснушки, вздёрнутый носик да губы скорбно изогнутые.
'Интересно, от чего такая краса печалится?
Мысль непрошеная вспыхнула.
Залюбовался Лютобор, ближе подобрался, в кустах затаился и запах ноздрями втянул. Пахла девица яблоками свежими и хлебом. Теплом пахла — не лесным, домашним.
«Как же звать её?..»
Вспомнить силился.
«Мирослава!»
«…за Гордея пузатого».
Услышал он звонкий, как весенний ручей, голос.
Опомнился волк, заклокотало под рёбрами. Вражья дочь она, а он сидит — любуется! И оттого злее становилось — на неё ли, на себя ли. Не разобрать.
Да к тому же слышал он: лихоимец в жёны взять её договорился.
Пелена красная хищные зелёные глаза заволокла. Ему бы выскочить да задрать её клыками острыми. Пусть родитель с женихом помаются. Да дальнейший разговор услышал и задумался.
По всему выходит, что сама она за богатого идти не согласная. Вон за пса любого собирается.
Волк огромной пастью оскалился, с лапы на лапу переступил и дальше вслушался.
«…ты на мне вперёд Гордея женишься!»
Ай да девка, ай проныра!
Восхитился Лютобор, сам не заметив, как усмехнулся.
Собеседник Мирославин, видать, тоже впечатлился — аж закашлялся.
Волк нос из кустов высунул, чтоб получше видеть, и тут же получил по нему слюнявым яблочным огрызком. Отступил невольно и брезгливо сморщился.
«Лиса!» — заверещала вдруг девица.
«Где?»
Встрепенулся Лютобор, завертев по сторонам башкой.
Промелькнуло меж кустов что-то круглое и крепко приложило его по лбу, так что искры из глаз посыпались. Не промахнулась — с испугу, а точно в цель, по «лисе» попала.
Волк тихо вякнул, ощерился, но затих тут же. Морду в землю опустил. По листве прошлогодней да по зелёной травушке яблоко красное откатилось, у берёзки замерло.
«Кто знает, сколь у неё там снарядов таких припасено».
Опасливо скосил взгляд Лютобор на Мирославу. Разговор дослушать шибко хотелось, а ну как на пользу себе разузнает что-нибудь.
А девица и давай деда соблазнять благами разными. Сдался старый пень на сивухе-медовухе. Знает, чем купить пропойцу горького. Подлая такая же, как батюшка, но красивая, зараза, аки горлица.
Волчий лоб горел, надуваясь здоровенной шишкой, под которой уже вызрела мысль холодная. Так, не месть — пакость мелкая. Не она виновата… да и пусть.
Он себе Мирославу заберёт, свяжет узами. Её батюшке да Гордею-прохиндею назло. И земли себе возьмёт в приданое, вместо тех, что эти изверги у него отняли подлостью.
«За родителя своего ты сполна расплатишься», — зло подумал волк, не в силах оторвать взгляда от её серых глаз, засветившихся надеждой.
Глава 4
— Ну и мужики пошли!
Ярилась Мира в темноте, шагая по лесу и то и дело сбиваясь с невидимой тропинки. Это замуж она летела лёгкой пташкою, потому как свободу близкую чуяла, а обратный путь казался пыткою. Свобода та махнула перед носом девицы светлым крылышком и, повернувшись жирной гузкой, испарилась.
А вокруг благоухали можжевельник с шиповником, пахли волей вольною, словно в насмешку ей.
— Один пьяным напился да не пойми где валяется. Другой женился и в кусты сразу же, — бормотала Мирослава, нарочно себя раззадоривая, чтоб не думать, откуда тот жених выскочил и чего ему от неё надобно.
Каждая ветка норовила за косу ухватить иль остатки красного сарафана испоганить. Корни под ноги лезли, словно нарочно, желая, чтоб новоиспечённая молодица себе нос расквасила.
Луне, что из-за туч выкатилась, заливая лес мертвенным светом, Мира кулаком пригрозила.
— А ты чего вылупилась? — шикнула. — Раньше надо было светить, когда я в потьмах на капище мужиков перепутала да не за того вышла!
Несмотря на всю браваду, на грудь словно жаба прыгнула — холодная и склизкая, и давай давить, так что и не вздохнуть толком было. Муж теперь у неё имелся.
От этого слова у Миры зубы сводило. Незнакомец с глазами цвета крепкого мха совсем не походил на того, кто позволит собой помыкать. От него такой мощью веяло, что волосы на затылке до сих пор дыбом стояли.
Разгоняя мысли мрачные, до дома добралась уже ближе к рассвету. Кряхтя и поминая недобрым словом съеденные за вечерей пироги, она взобралась в окно своей горницы, запуталась в рваном подоле и чуть на пол не рухнула.
Скинула одёжу, легла в кровать и, поворочавшись с боку на бок, затихла.
Сон навалился душный, путаный. Снилось ей, будто по лесу она днём идёт, а из-под каждого куста лисы лезут. Зубами щёлкают — норовят пальцы оттяпать
А на опушке леса дед Мефодий с хромым волхвом, тем самым, который за три серебряных монеты на обряд не явился, хоровод вокруг берёзы водят. Волхв при этом так лихо посохом своим кривым пристукивал, что искры от земли летели.
«Никак на мои денежки гуляют», — подумалось.
И такая Миру злость взяла! Со всех сторон её подвели, предали и отплясывают, мухоморы сушёные. Придумывай теперь, как выкручиваться.
Эй, — крикнула хромоногому, — уговор-то ты не выполнил! Возвращай взад мои серебряные!'
Только она руку требовательно протянула, как Мефодиев приятель вдруг палку свою бросил, на неё кинулся и завопил противным тёткиным голосом:
— Мирка! Ты чего до сих пор харю давишь? Окочурилась, чёль?
Девица попыталась оттолкнуть ополоумевшего старика, но тот вцепился ей в плечи и начал трясти так, что зубы застучали.
Мира открыла глаза — и, спросонья увидев перед носом круглую опухшую рожу в красных пятнах, заорала. Сердце в груди на миг остановилось, да потом понеслось вприпрыжку. Резко поднялась и врезалась лбом прямо тётке в переносицу.
Тётка Акулина отшатнулась, хватаясь за нос, и заголосила:
— Убила! Ой, убила, поскудница! На благодетельницу свою руку посмела поднять!
Мира, тяжело дыша и потирая собственный лоб, ошалело слезла с кровати и полезла в сундук за целым сарафаном и рубахой.
— Это вы, тётушка, сами виноваты! К спящему человеку подкрадываетесь и лицом страшным пугаете.
Девица рубаху натянула и обернулась к родственнице.
Та одной рукой нос держала, другой клоповьи укусы на щеках расчёсывала и наливалась от слов мужней племянницы свекольным багрянцем.
— Сами вы в меня воткнулись, вон…