Страница 3 из 22
«Выходит, напрасно прошли все мои старания», — обречённой птахой пролетела мысль у застывшей Мирославы.
Брачный узор на запястье был, но свободы нет по-прежнему.
Веяло от незнакомца хищником, лесом ночным да угрозой. И такая злость вдруг девицу взяла, что, не глядя на коленки ослабевшие, рявкнула она со всей силы:
— Кто ты⁈
Шаг назад сделала, чтоб не чувствовать жара его тела могучего.
— Где мой конюх?
Он ответил не сразу — будто прислушивался к её голосу, как к чему-то знакомому. Затем не спеша откинул тяжёлый капюшон.
Свет догорающей свечи выхватил суровое, рубленое лицо. Чёрная, жёсткая щетина, глаза — пронзительные, дикие, до оцепенения пугающие. Красота его была не человеческой, а какой-то звериной, хищной.
Он усмехнулся, и от этого недоброго оскала у Миры кровь в жилах похолодела.
— Муж я твой теперь… Мирослава, — ответил он низким, вибрирующим голосом. — А Мефодий бражки налакался да под кустом дрыхнет. Чего ему сделается?
Небрежно так взглядом девицу ощупал, задержавшись на драном сарафане, и добавил:
— Нельзя ж было такую красоту в день обряда без жениха оставить.
Она вспыхнула невольно, за подол рукой хватаясь.
— Что тебе нужно?
Голос против воли визгливым сделался, хоть Мира его дрожь унять старалась.
— А что мне нужно от тебя… узнаешь, когда срок придёт.
Сверкнул глазами новый муж, и девице показалось, что они и вправду в темноте зелёным засветились.
Мира резко обернулась к волхву за поддержкой, но поляна была пуста. Лишь свеча на алтаре печально оплывала, светлые разводы на тёмном мху оставляя. Человек, проводивший обряд, неслышно растворился, словно его и не было вовсе.
— Имя назови! — крикнула она, обратно к мужу поворачиваясь. — Говори, кто таков! Или… или пожалеешь!
Она готова была вцепиться ему в горло, но её пальцы встретили пустоту. Там, где секунду назад стоял высокий мужчина, теперь никого не было. Лишь куст можжевельника на краю капища качнулся, как от резкого порыва ветра.
Мира осталась совсем одна. Крохотное пламя свечи мигнуло и погасло. Темнота — густая, липкая — сомкнулась вокруг, пробираясь под одежду колючим холодом.
И почуяла она тогда, что даже не в коровью лепёшку вляпалась — в выгребную яму сверзилась да увязла там по самую маковку.
Глава 3
Лес всю жизнь принимал Лютобора за родного, но в последние несколько годков это его не радовало. Одно дело — волком бегать, когда сам того пожелаешь, и совсем другое — по принуждению.
Он давно не обращал внимания на сухие сосновые иглы, что впивались в лапы, да на мускулы, гудящие без передыху под волчьей шкурой.
Лес знал его шаг, да не знал его неволи.
Лютобор нёсся сквозь чащу, низко пригнув голову к земле, и в каждом вдохе чувствовал не только лесные запахи, но и ненавистную людскую вонь.
Он вернулся в родные края уже третий день и снова обследовал окрестности вокруг терема поскудного Гордея. Злоба в мощной груди ворочалась ядовитой змеёй, а бессилие воем из пасти вырывалось.
Там, за крепкими стенами, в тепле и сытости, находился тот, кто превратил его жизнь в бесконечные скитания и лишил дома.
«Ничего, — рычал внутри тела животного разум человеческий, — придёт мой час, и я с тобой поквитаюсь».
Падкий на чужое богатей давно мечтал прибрать к рукам его земли. Дед был жив — не уступал, а как только к праотцам отправился, стал Гордей уже ему, Лютобору, докучать: продай да продай.
Любил при этом щуриться, будто ласково просит, а сам глазами так и шарил везде цену прикидывая. Гроши предлагал за место, где князь повелел тракт торговый провести. У кого земля, тот и подати для самодержца собирать станет, да свою долю в карман складывать.
Молод был тогда Лютобор, горяч и не ведал, что у жадности нет пределов. Много раз Гордею в продаже отказывал, а в последний, чтоб понятней было, ещё и рыло начистил.
Пригрозил тогда старый чёрт, свёрнутый набок нос щупая, что аукнется это доброму молодцу, да угрозу свою выполнил.
Через прихвостня своего ведьме серебром заплатил, чтоб проклятье навела на строптивца. Зверем диким должен был обратиться Лютобор до скончания дней своих.
Одного не учли злодеи: часть звериная в нём от рождения жила наравне с человеческой. По-другому ворожба чёрная обернулась: не мог больше Лютобор ипостасями своими распоряжаться.
Днём против желания в серого волка обращался, ночью человеком неприкаянным бродил. И ни разу не случилось так, чтоб перемена прошла без боли — кости всякий раз выворачивало.
Кинулся он к ведьме той, чтобы уговорами иль силой жизнь свою назад вернуть, да поздно было. Мёртвой нашёл старуху, в груди с ножиком. Тёплая ещё была — словно только что дух ее покинул.
Некому теперь чары злые снимать. Как сейчас он помнил горький запах трав, медный — крови, и смрад безысходности. Холод ледяной, что пронзил грудь, да приросшие к полу лапы. Завыл тогда Лютобор среди бела дня яростно, да не возвращает волчий вой мертвецам дыхания.
Подсуетился Гордей, все концы обрубил, а волков в округе перебить приказал. Лютоборово проклятье в кожаном мешочке на толстую шею повесил, руки потирая в предвкушении наживы.
Много дней зверь от людей прятался, осторожно к недругу своему подбираясь. Ночью добрым молодцом под частоколом супостата караулил. Только был тот всегда со свитой охотников, и пришлось волку отступить на время да податься в дальние земли на поиски того, кто сможет ему помочь.
Два года пробегал по свету животиной безмолвной днём, человеком — ночами длинными, да так и не нашёл способного ведьмины чары снять. Бабка лишь одна подсказала: нельзя того, у кого проклятье хранится, убить — тогда от него уж никак избавиться нельзя будет.
Добровольно должен лиходей окаянный зачарованную вещицу в другие руки передать.
Внезапно зверь навострил уши. Справа, от края леса, донеслись голоса.
Лютобор, двигаясь бесшумно, точно дух бесплотный, подобрался ближе к просвету между деревьями. В нескольких шагах, у покосившейся халупы, он увидел девицу. Всё при ней было: стройный стан, коса ниже пояса, кожа белая. Да только взгляд серых глаз— не смирный: упрямый, с вызовом.
В ней признал дочь одного из врагов своих — Гордеева прихвостня. Это его он видал убегающим от ведьминого дома, а потом его же — чинно гуляющим на речке с семейством. Девчонка тогда ещё мала была, но запомнил он её хорошенько, так же как имя подлого батюшки — Всеволод.