Страница 19 из 22
Не успела Мира по велению Акулины замесить тесто на пироги, как у ворот снова шум послышался — подарки привезли. Расстарался чёрт пузатый, полно отправил.
Мира вместе с тёткой выскочили, у посыльных узлы да свёртки похватали и прямо на завалинке принялись их разворачивать.
Акулина аж пританцовывала от восторга, разглядывая дорогие наряды с разноцветными бусами. Не сдержалась — пока мужнина племянница не видала, резной гребень в складках своего сарафана припрятала.
Мира и сама охала, ахала, прижимая к груди узорчатые платки, радуясь как взаправду. Если бы Лютобор не знал про её задумку, поверил бы, что это так. Но волк видел, как в мгновения «восторга» глаза жены оставались холодными, как небо в ненастный день.
Три дня для Лютобора обернулись настоящей пыткой. Гуляли Мира с Гордеем у всей деревни на виду, чинно прохаживаясь по улицам вдоль соседских домов.
Богатей вышагивал что индюк надутый, а Мира… Мира ласково заглядывала толстяку в глаза, то и дело опуская нос в подаренный ей цветок, что больше смахивал на репейник.
Лютобор бесшумной серой тенью сопровождал пару, держась поодаль. Ни на миг не оставлял суженую. Всё нутро его горело синим пламенем ревности.
Гордей же злобно плевался и шипел, когда замечал Лютика:
— Чего он за нами всё таскается? Так бы и дал сапогом!
Мира лишь ласково улыбалась крохобору:
— Не серчайте, Гордей Пантелеич. Пёс этот меня из леса вывел — спас, почитай. За добро добром платить надобно, вот я его и приютила. А коль негож он вам, так я его после обряда в лес выпущу.
Голос Мирославы журчал, как чистый ручей, а сама она ему то кафтан поправляла, то нежно по плечу поглаживала.
— А пока он честь мою блюдёт. Положено девице чистой замуж выходить. Не нами это придумано, ни нам и менять. Потерпите, маленько осталось.
Лютик лишь зубы сжимал, понимая, что Мира усыпляет бдительность врага.
И вот наступил тот самый день — свадебный. Вся деревня, шумя и переговариваясь, двинулась через лес к старому капищу.
Лютобор, прячась от людских глаз в густых зарослях лещины и малинника, пробирался туда кружными путями.
Сердце зверя билось тяжело, глухими ударами отдавая в брачный узор на лапе. Затаился он в густом кустарнике у самого алтаря, заросшего мхом.
Про себя уже решил твёрдо: если их с женой замысел не выгорит, то он жизнь свою отдаст, чтобы ей свободу даровать.
Глава 18
Капище гудело, точно растревоженный пчелиный рой. Кажется, вся деревня, от мала до велика, стянулась к замшелым, почерневшим от времени деревянным идолам. Люди толкались, перешёптывались и вытягивали шеи.
Мирослава чинно переставляла ноги, обутые в новые мягкие туфельки, в середине этой толпы. На ней красовался богатый сарафан, один из подарков Гордея, — тяжёлый, из багряного заморского льна, расшитый по подолу золотой нитью.
Восхитительный наряд давил на плечи хуже каменного жернова, а шёлковая ткань нижней рубахи, липнущая к телу, вызывала чесотку и желание содрать её.
Сзади тяжело топала тётушка в компании деревенских баб. Акулина то и дело смахивала с Миры несуществующие пылинки и шумно вздыхала, упиваясь завистливыми взглядами соседок.
Недалеко от расколотого алтаря, несмотря на то что солнце ещё не зашло, уже вовсю полыхал ритуальный костёр. Языки пламени, жадные и прожорливые, с треском уплетали сухие сосновые поленья, взмывая к верхушкам деревьев. Жар шёл нестерпимый, удушливый. Сухой, смоляной дым ел глаза и першил в горле.
Мира чувствовала, как этот огонь опаляет ей лицо и руки, но внутри разливался пронизывающий холод.
Незаметно для окружающих она бросала осторожные, быстрые взгляды по сторонам. Лютобора видно не было, но Мирослава чувствовала: он тут. Брачная вязь нудно зудела и трепетала в такт сердцу.
Гордей уже стоял у алтаря, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Разоделся лихоимец как заезжий князь — красные сапоги, парчовый кафтан нараспашку и тонкая льняная рубаха, ворот которой был распущен из-за жары. На лоснящейся от пота шее виднелся грубый кожаный шнурок с заветным потемневшим мешочком.
Лютоборово проклятие.
За спиной богатея уныло маячил хромой волхв. На девицу он совсем не глядел, маятно шатаясь от костра к идолам.
«Надо будет, — некстати подумала Мира, сурово прищурившись, — с него серебряные монеты назад стрясти, когда всё закончится».
Вовремя опомнившись, она глаза в землю опустила, как и подобает приличной девице, и глуповато-радостно заулыбалась. Пусть люди думают, что сиротка от счастья ума лишилась и не знала, за кого замуж по доброй воле пошла.
Незачем им видеть, как внутри у неё всё переворачивалось от страха и омерзения. Гордей стоял так близко, что Мира чувствовала запах смеси мужицкого пота и приторно-сладкого иноземного масла. Живот скрутило спазмом, а к горлу подступила тошнота.
«А коли не выгорит? Что тогда?»
Она даже представить не могла, что станет делать.
«Не смей слабину давать. Не имеешь такого права!»
Мысленно приказала себе. Ради матушки с батюшкой…
Перед глазами встали родные лица. Их смерть в зимнем лесу не должна остаться в памяти людей нелепой случайностью.
Ради Лютобора, который столько лет скитался по лесам да чужим землям. Ради неё самой. Злодей должен понести наказание.
Мира лишь на одно надеялась — что за минувшие три дня основательно успела задурить Гордею голову ласковыми речами и покорностью.
Когда бабы наконец подвели её к алтарю, Гордей выпятил огромное брюхо и, громко, чтобы все на поляне слышали, спросил:
— Довольна ли ты, красна девица, подношениями жениха своего?
Мира медленно вскинула на него ясные очи и, прижав руки к груди, с придыханием произнесла:
— Ой, довольна, Гордей Пантелеевич! Щедрый мне жених попался — всем на зависть. Смею мечтать, что и мужем вы станете не жадным.
Толстяк от такой похвалы аж глаза зажмурил, а потом открыл их и толпу оглядел свысока. Мол, зрите, нищета недостойная, как меня будущая жена навеличивает!
Вдруг откуда-то раздался дребезжащий голос:
— Неужто и впрямь ничего для молодой жены не пожалеешь? Любую прихоть её можешь прямо сейчас исполнить⁈
Мира едва сдержалась, чтоб не рассмеяться — деда Мефодия она узнала бы из тысячи. Старик в этот раз не подвёл.
Гордей недовольно нахмурил кустистые брови и зыркнул в толпу. Кто это там смеет сомневаться в его возможностях?