Страница 11 из 77
В будке мелькнуло лицо деда. Он обернулся, посмотрел на меня, и я был уверен: он продолжает плакать. И мир как будто бы заглох. Я перестал слышать окружение, только и делал, что смотрел на деда…
А тот прекрасно понимал, что больше мы не увидимся. Он прекрасно понимал, что я сделал всё, чтобы они выжили…
Мы попрощались навсегда. Он прижал ладонь к стеклу будки, а я кивнул ему. Едва заметно. Не сразу, но как будто в мир вернулись звуки.
Рядом кто-то плакал. Кто-то матерился. Мимо бежали люди с узлами. А я стоял, смотрел вслед уходящему составу и чувствовал удовлетворение.
Я спас их, и теперь остался один. Самым странным было то, что после осознания: «я спас их», — что-то с моим телом было не так. Головой я понимал, что пора уходить, а вот ноги не хотели двигаться.
Как будто тот, прежний Станислав хотел броситься вслед за поездом.
Но я не подчинялся этому позыву. Ибо ну вот на хрена? Всё, бежать некуда! Поезд ушёл! Нужно возвращаться к плану!
«Плану… — я переключился. — Чёрт, а какой у нас план?»
Первым делом нужно было вернуться в дом на Тельмана. Достать из тайника ружьё, патроны, взять остатки еды, воды и документы…
— Твою мать, — протянул я вслух. — Доки…
А документы-то мои у дедушки! У него в мешке…
Блин, и что делать? Эта бумажка нужна, очень нужна, а то ещё решат, что я какой-нибудь там… нехороший человек, да шлёпнут.
— Ладно, — буркнул вслух. — Прорвёмся.
Главное — оружие и еда.
Я развернулся и пошёл прочь от перрона. Через депо, через щель в заборе, но станция не хотела меня отпускать.
Люди бежали навстречу, таща на себе скарб, детей, стариков. Кто-то бросил чемодан, и он раскрылся посреди прохода, раскидав по земле женское бельё, банки с вареньем и рамки с фотографиями. На них наступали, их втаптывали в асфальт, даже не глядя вниз.
— Да твою же, — я чуть было не сбил паренька, который летел на меня, не глядя перед собой.
— Эй, парень! — кто-то схватил меня за локоть.
Я застопорился, обернулся и увидел женщину с бледным лицом, прижимающую к груди свёрток.
— Где поезд на Минск? Где⁈
— Уже ушёл, — я попытался выдернуть руку. — Отпустите!
— Как ушёл⁈ А мы⁈ — она начала кричать, вытаращив глаза. — Куда нам⁈
— На восток! — рявкнул я ей в лицо. — Идите на восток, вдоль путей!
Она отпустила меня, отшатнулась, затравленно оглянулась и бросилась в толпу, расталкивая всех локтями.
«Чёрт возьми, и как мне через вас пробиваться?»
Я попытался протиснуться к выходу с перрона, но тут дорогу мне преградила группа красноармейцев. Они тащили на брезенте раненого. Тот стонал, весь перемотанный окровавленными бинтами, из-под которых торчали обожжённые куски мяса.
— Разойдись! — орал сержант. — Путь дай!
Я прижался к стене, пропуская их. Лицо раненого оказалось в полуметре от меня. Глаза открыты, в глазах скорая смерть. Он смотрел на меня, но уже не видел. Слюна с кровью текла из уголка рта, и я понял, что он умрёт. Может, через час, может, через десять минут. Лёгкие пробиты. Пневмоторакс. Ему нужен врач, аппарат, чистая палата. А не брезент на перроне.
Но кому есть дело до моих мыслей? Правильно, никому…
Я решил двигаться дальше, ведь каждая лишняя секунда, проведённая здесь, была риском. Я запросто мог вляпаться в не самую приятную историю. Например, меня могли приметить и забрать в какую-нибудь рабочую команду. Или же вот взбредёт в голову вояке арестовать меня, приняв за дезертира. Документа-то нет.
А ещё меня мог просто прибить случайный осколок или кусок кирпича. Ведь Гродно и дальше бомбили…
И когда я почти добрался до выхода, и даже увидел ворота, за которыми были двор и спасительный переулок, небо над городом «заорало»!
Звук был другим. Не тот глухой звук, к которому я уже начал привыкать. Это был нарастающий свист. Тонкий, сверлящий мозг вой, который с каждой секундой становился всё громче и выше. Я знал этот звук. Слишком хорошо знал.
— Ложись! — я заорал, закрывая руками уши. — Воздух! Ложись! — открыл рот, чтобы меня не оглушило.
Но кто я такой, чтобы меня слушали⁈ Да ладно ещё мой «статус» — большая часть присутствующих просто не знала, что означает этот звук.
Почти все замерли и подняли головы к небу. Искали там пролетающие самолеты, надеялись на что-то…
Но это всё.
БАБАХ!
Удар был такой силы и громкости, что в башке зазвенело.
Между составами, прямо в центре путей, взметнулся столб огня, земли и искрящегося металла. Воздушная волна ударила меня в спину, швырнула вперёд, на какие-то ящики. Когда… спустя некоторое время я пришёл в себя, мне было достаточно одного взгляда на перрон, чтобы понять: я не ошибся.
«Всё…»
Одной части платформы уже не было. На её месте дымила воронка, а вокруг вались обломки вагонов, перевёрнутые телеги, разбросанные вещи.
А ещё были тела, очень много тел…
Те, кто секунду назад бежал, искал поезда, держал детей, искал спасение, — теперь они лежали… кричали… стонали.
Кто-то горел заживо, кто-то лежал без сознания, а на него уже наступали бегущие люди. Толпа выживших просто обезумела! Инстинкт самосохранения выключил всё человеческое. Люди топтали раненых, бросали вещи, лезли по головам, чтобы только уйти от этого ужаса подальше, ища безопасное место.
И тут меня накрыло… В башке появились обрывочные образы, чувство дежавю…
Я вспомнил Чечню, Грозный… дворцы и подвалы, подорванные БТР-ы. Кровь, кишки, суету и… страшный, жуткий запах жжёного мяса, который ни с чем не спутаешь и никогда не забудешь.
Меня затрясло…
А потом в голове снова что-то щёлкнуло.
Я смотрел на этот хаос и видел не «массу пострадавших», а конкретные тупые и смертельные ошибки. Которые могли привести к ещё большему количеству жертв!
Вот, например, в пяти метрах от меня какой-то мужчина тащил бесчувственного парня за руки. У парня мало того что голова болталась, так ещё и шея была неестественно вывернута.
«Ты чё творишь⁈ — пронеслось в голове. — У него хребет сломан! Ты ему сейчас спинной мозг повредишь, и если он выживет, то до конца дней своих будет овощем!»
В другой стороне, чуть поодаль, баба лила воду в рот парню, у которого на губах была кровавая пена. Он кашлял, давился, и я понимал, что у него пробита грудина!
«Ему нельзя пить, он захлебнётся собственной кровью!»
Вот совсем рядом подросток положил раненого на спину. Тот хрипел, держался за глотку…
«Удушье. На бок его, на бок! Бл…ь!»