Страница 10 из 77
Глава 4
Михалыч не сразу взял деньги. Он долго смотрел сначала на меня, затем на бумажки. Но, когда они оказались в его грязной, покрытой мазутом руке, мне стало… смешно.
Это было нелепо. Деньги — бумага, обычная бумага, которая завтра, возможно, вообще не будет иметь никакой ценности. А сейчас это прям билет в жизнь…
— Ну? — не выдержав, протянул я. — Берёте?
Машинист перевёл взгляд на деда. Тот смотрел в ответ, чуть ссутулившись, и нервно кусал губы. Потом Михалыч посмотрел на меня и, наконец, на Зосю. Девчонка выглядывала из-за моей спины, пальцы её вцепились в рубаху так, что ткань натянулась.
Я обернулся, посмотрел на её грязное лицо и дрожащие губы. Но Зоська молчала: она, как и все, ждала ответа.
— Ладно, — выдохнул Михалыч, пряча деньги в карман засаленных штанов. — Хрен с вами. Полезайте. Только, парень… — он ткнул в меня толстым, чёрным от угля пальцем. — Ты остаёшься!
Я кивнул, принимая решение. Получилось… фух, как будто камень с души упал. Я вернулся за Зоськой, и я отправил её подальше отсюда.
— Дед, давай! — я подтолкнул Фёдора к паровозу. — Залезай!
Но дед не сдвинулся! Он обернулся и смотрел на меня очень внимательно. Он ведь не сразу понял, что я сделал. Не понял, что я «обменял» себя на сестру. И когда, наконец, до него дошло, он, словно не веря своей догадке, еле слышно спросил:
— Это… это как так… остаёшься? А как? А почему…
— Я вас догоню. Дедуль.
— Чего-чего⁈ — его голос сорвался, он схватил меня за плечо, да так сильно, что стало больновато. — Стаська, ты чего несёшь⁈ Ты с нами поедешь! Я не для того… Михалыч! Мы все поедем!
— Федя, я сказал — парень не едет! — рявкнул машинист, наблюдая за этой сценой. — Некуда его совать!
— Тогда я не поеду! — дед убрал руку с моего плеча, но теперь пришла моя очередь сжимать его руку.
— Дед. Дед, послушай меня, — я сделал шаг в сторону и посмотрел в его глаза. — Мне девятнадцать лет! Ты посмотри, какой я кабан! Думаешь, я не справлюсь? Ха!
— Но война…
— А чего война? Ты же сам слышал — людей не хватает. А я молодой, резкий, быстрый, я справлюсь, обещаю!
— Обещаешь… — он повторил это слово и скривился. — Стаська, ты… немец прёт!
— Ты же сам говорил, что там этот немец. Две недели и прогоним, — сказал я тихо, но твёрдо. Других вариантов нет, ты же знаешь.
Он ничего не ответил, закрыл рот, и лицо скривилось, затем пошли слёзы. Он быстро смахнул их, но я уже увидел, как он плачет.
— Дед, — я опустил его руку. — Ты должен довезти Зоську, понимаешь? Теперь это — твоя главная цель! И это сделать можешь только ты, никто другой! Понял⁈
Фёдор отвернулся. Секунду помолчал. Потом выдохнул — длинно, рвано и кивнул. Один раз.
— Ладно. Ладно, Стаська… — он поднял на меня красные глаза. — Только… ты это… ты береги себя. Слышишь?
— Слышу, дед.
Он ещё секунду помедлил, потом схватился за холодные железные поручни. Руки у него скользили по мазуту, он кряхтел, тянул себя вверх, но лез. Серёга, тот самый зелёный помощник, нагнулся сверху, подхватил старика за шиворот телогрейки и втянул в будку.
И теперь оставалась сестрёнка…
Она не слышала, о чём мы говорили с дедом. Но как будто понимала. Она стояла, вцепившись в меня, и смотрела снизу-вверх такими глазами, что у меня внутри всё оборвалось.
— Стасик… — её голос сорвался на писк. — Почему… ты?
— Я потом приеду, Зось.
— Нет! — она вцепилась в мою руку обеими ладошками, впиваясь ногтями так, что стало больно. — Нет! Мы же вместе! Ты обещал!
Вокруг гудела, материлась и кричала станция. Паровоз надсадно гудел, выпуская клубы белого пара, лязгали сцепки вагонов. А я стоял перед девятилетней девочкой и пытался соврать ей так, чтобы она поверила.
Выходило хреново. Мой опыт, мой возраст, всё то, чем я был в прошлой жизни — Семён Семёныч, лейтенант в отставке, учитель, — всё это сейчас было бесполезно. Потому что передо мной стоял ребёнок. И ребёнок этот чувствовал ложь.
— Зоська, послушай меня, — я взял её лицо в ладони. Грязное, в слезах и копоти. — Я должен вернуться. Понимаешь?
— Куда вернуться⁈ — она затрясла головой. — Там бомбы! Стас, не бросай меня!
— Мурзик, — выпалил я.
Она замолчала, нахмурилась, затем быстро заморгала:
— Что… Мурзик?
— Мурзик остался, — я говорил быстро, чеканя слова, глядя ей прямо в глаза. — Я подожду, когда всё уляжется, заберу его, чтобы не потерять, и привезу. Понимаешь? Привезу!
Я поступил очень плохо. Манипулировать такими вещами было слишком грязно. Но только так я мог убедить её поехать с дедом. Поэтому выбор был очевидным: использовать её привязанность к котёнку или оставить её здесь вместе с собой и дедом — в городе, который разносят фашисты.
Я выбрал жизнь. Её будущее.
— Мурзик… — повторила она тихо.
— Да. Я вернусь за ним, подожду день-два, заберу и догоню вас. Дед довезёт тебя до тёти Маши. Ты помнишь тётю Машу?
Она кивнула, а её губа всё ещё дрожала.
— Вот и хорошо! Ты поедешь с дедом, а я возьму Мурзика и приеду следом. Обязательно.
— Поклянись, — вдруг сказала она. Вот так, просто и прямо, как умеют только дети.
— Клянусь, — я не моргнул.
Я бы поклялся на чём угодно, только бы она полезла в этот чёртов паровоз!
Зося всхлипнула, бросилась ко мне и обняла так крепко, что я еле устоял. Её маленькое тельце билось в рыданиях, и в этот момент я вдруг понял, что меня тоже трясёт.
— Ну! — рявкнул Михалыч из будки. — Давай девку! Состав трогаем!
Я оторвал Зосю от себя. Она цеплялась за рубаху, не хотела отпускать, и мне пришлось буквально разжимать её пальцы. Я подхватил её на руки, протянул Серёге.
— Бери!
Помощник машиниста схватил девчонку за локти и втянул в будку. И как же Зося кричала…
— Стаа-а-ас! Не на-а-адо!
Она билась в руках у Серёги, дотянулась до поручня и вцепилась в него. Михалыч ругнулся, взял всё в свои руки, разжал её пальцы и оттолкнул девчонку вглубь будки. А до меня так и доносился её крик…
Через пару секунд паровоз дёрнулся. С визгом натянулись сцепки, лязгнули буксы. Тяжёлые стальные колёса медленно провернулись, прогибая рельсы. И поезд пошёл.
Я стоял на перроне, и меня просто разрывало от эмоций. Мои руки как будто бы ещё помнили тяжесть веса сестрёнки, места на груди, куда она цеплялась пальцами, пульсировали, в ушах всё ещё стоял её крик…
А поезд уже вовсю набирал ход, увозя подальше мою семью. Ну… не мою, Станислава, хотя по ощущениям — уже мою.