Страница 65 из 171
– Я не уйду от тебя никогда, никуда, пусть даже не двери, а стены между нами стоят, – останавливается в пяти шагах от нее, ближе не подходит, ещё больше пугать девушку не хочет. – Я заложил им основу, а ты их утолщаешь. Но даже если ты не хочешь мне помогать их разрушать, я сделаю это сам. Потому что ты моя женщина. Потому что никогда ранее я не хотел ничем обладать настолько сильно, как тобой, пусть даже я знаю, что это невозможно, ты ведь птица, ты свободна, но я буду рядом. Я хочу быть тем воином, о котором ты мечтала.
Юна смотрит на него, впитывает каждое слово, не двигается. Она даже про болезнь, про изнывающее по ласке тело забыла, она его слушает, хочет, чтобы не умолкал. Последнее предложение в висках пульсирует, девушке кажется, она не выдержит, с так давно ей незнакомым, а сейчас разом на нее обрушенным чувством радости не справится.
– Меня зовут Джеон Сельджук, я из рода воинов Мираса. Люди знают меня как Гуука, называют Дьяволом. Я никогда ни к чьим ногам не шёл, я никогда никого ни о чём не просил, но я пришёл к тебе и я прошу тебя протянуть мне руку.
Юна шумно сглатывает и убирает руки, вцепившиеся в свои колени, молчаливо снимает оборону, но мост не опускает. Гууку уже неважно, он путь сам проложит. Он подходит к ней медленно, нагибается и, не встретив никакого сопротивления, поднимает девушку на руки и сразу прижимает к себе.
– Перестань внюхиваться, – улыбается Гуук, – я не могу пахнуть другой, я был на учениях.
Юна смеётся над собой, что сама себя сдала, кладёт голову на его плечо и чувствует, как напряжённое тело расслабляется, млеет в его объятиях. С девушкой на руках Гуук выходит из барака и, пройдя мимо склонивших голову стражников и конюха, уводящего Маммона, идёт ко дворцу.
– Так и должно было быть, – усмехается про себя поздно выбежавший во двор Биби. – Ты должна была войти в Идэн на его руках.
Юна обвивает руками шею Гуука, зарывшись лицом в плечо, вдыхает и вдыхает, будто если остановится, то умрёт от удушья. Она считает его родинки, смутно припоминает, что такое уже было, она уже была в его объятиях, лежала, уткнувшись в эту шею, и воспоминания эти точно не с той единственной их ночи. Юна оставляет всю боль, страдания, горечь в бараке, она на его руках по-новому дышать учится, первые шаги в новый, пока ещё неизведанный мир ощущений делает. Девушка словно впервые видит дворец, рассматривает увешанные гобеленами стены, покрытый изразцами потолок, считает лестницы. Наконец-то она видит дверь в покои Гуука, в место, где они смогут остаться наедине, без чужих взглядов, осуждений, зависти, просто двое, которые вечность друг к другу шли и дошли.
Гуук даже на постель ее опускать медлит, не то чтобы с кем-то, ни с чем девушкой делиться не хочет, стоит у кровати, прижимает к себе, губами по щеке, по шее водит. Юна сама через голову рубаху снимает – через ткань его прикосновения обжигают, кожа к коже – и она в пепел превратится, но сгореть не боится. Она, наконец-то, чувствует прохладу шёлка под лопатками, не отпускает его, ближе притягивает. Гуук и не пытается отстраниться, сразу к простыням ее прижимает и тянется к столько времени испытывающим его терпение губам. Он целует ее жадно и глубоко, так, как никогда ранее не целовал, лижет ее губы, душит девушку своим напором, сам задыхается. У Юны всё тело будто иголками усеяно, но она сама в него вжимается, сама их глубже в себя вдавливает. Каждый нерв скручен в тугую спираль, каждый выдох шрамом на чужой коже пролегает, им больно от этой близости, но боль эту можно вечность терпеть, лишь бы навсегда так сердце к сердцу невидимым мечом прибитыми остаться. Юне плакать хочется от шквала эмоций, на нее обрушившихся, сделать секундную паузу, прислониться лбом к сильной груди и навзрыд зареветь, потому что невыносимо, потому что болит под грудиной так, будто её голыми руками вспарывают и сердце в длинных пальцах зажимают. Юна себе в этом признаваться не хочет, Гууку тем более не скажет. Она не озвучит то, как ей невероятно хорошо с ним, как одними прикосновениями она вместо потолка над головой звёздное небо видеть заставляет, с каждым поцелуем девушку сильнее делает, своими объятиями, как самой защищённой крепостью, обводит.
Гуук захлёбывается в своих ощущениях, камнем на дно идёт, но продолжает, зарывается в нее, «умру, не отпущу» себе твердит. Жажда власти, земель, рабов рядом не стоит с жаждой эти губы сутками целовать, переплетать их языки, чувствовать вкус жизни. Гуука с такими ощущениями не знакомили, ему про них даже не рассказывали, он не видел такого, не слышал, и уверен, что заболел. Дьявол Востока заболел ангелом с Юга, и эта болезнь неизлечима. Он пришёл к ее ногам, голову склонил, и сейчас отчётливо понимает, что всё, ради чего боролся, – бессмысленно, всё, к чему шёл, – потеряло свой вкус, всё, чего он хочет, – он нашёл в ее объятиях. Никаких торопливых действий, никакой спешки, не в этот раз. Он обнажает ее тело медленно, сантиметр за сантиметром кожу открывает, от нераскрывшегося бутона лепестки срывает, покрывает поцелуями. Юна чужого неприкрытого восхищения даже стесняется, тянется за простыней, но Гуук ее останавливает:
– Ты настолько прекрасна, что нет в мире такой парчи, которая была бы достойна твоё тело прикрывать.
Юна смотрит в его глаза, верит его словам, успокаивается, расслабляется, больше стесняться не думает. Гуук покрывает поцелуями ее бёдра, Юна, раскинув руки по бокам, простыни комкает, от ласк кончить боится, но сама приподнимается, сама за его руками, губами, как по карте, следует. Когда он языком меж влажных складок проводит, Юну будто раскалёнными спицами вдоль позвоночника пронзают, она выгибается, «я так больше не могу» – надсадно хрипит. Юне его тела не хватает, Гуук всё ещё в одежде, и девушку это раздражает. Он ее прекрасно понимает, приподнимается и, раздевшись, вновь к себе прижимает.