Страница 48 из 171
Он покрывает поцелуями ее грудь, обводит языком соски, он словно ничего не замечает, а у Юны в голове война. Ее войска под нашествием Гуука оружие складывают, на колени становятся, только битвы не было, никаких смертей, увечий, никакой крови, реками с поля утекающей и чёрную землю пропитывающей. Юна сама сдалась, сама голову опустила, и это отчаяние ее похуже любой пытки мучает. У нее кровь в жилах от этих мыслей стынет, она еле дышит, а Гуук ее целует, каждым поцелуем только хуже делает. Лучше бы жестоко, лучше бы он лицо ей разбил, вопить от боли заставил, только не так. Не языком, губами, нежными прикосновениями, а ножами, верёвками, страшными пытками – так Юна себя оправдать сможет, так это омерзительное ощущение своей слабости ее преследовать не будет. Он покрывает ее поцелуями, спускается к пупку, ещё ниже. У него широкие плечи, литые мышцы под кожей, подтянутое тело вечно находящегося в седле воина, которого не каждому под силу в открытом бою победить. Он играет на ее теле, как на инструменте, сам настраивает, что хочет услышать, то из нее и выбивает, сознание своей лаской глушит. Если так с каждым, почему с Дунгом так же не было? Даже с Джисоном, который однажды успел сорвать украдкой поцелуй, такого не было. Не было звёзд, в голове искрами разлетающихся, поджимающихся пальцев и жажды того, что ей пока неведомо. И эта мысль пугает страшнее чем то, что ждёт Юну в его руках. Она под ним дрожит, но, как мотылек, на пламя летит, не сгореть, а погреться хочет. Одичавшая без людского тепла девушка обнимала Маммона, делилась с ним болью, просила ласки, а сейчас её ей дают, и как бы Юна себя не проклинала, она тянется за ней, она в нём тонуть начинает. Гуук целует ее бедра, кусает внутреннюю сторону до следов своих зубов, кровью наливающихся, разводит ее ноги. Юна руки под подушку просовывает, мечтает и голову туда же засунуть. Гуук опускает руку ниже, поглаживает пальцами между ног и тянется за пузырьком масла на полу, а Юна, воспользовавшись этим, отползает к изголовью кровати.
– Я не могу. Я тебя ненавижу, и спать с тем, кого ненавижу, не могу, – непонятно, себе или ему говорит девушка.
– Трахнуть тебя твоя ненависть мне не помешает, – мрачнеет Гуук и, рывком подтянув ее под себя, вжимает в простыни.
– Не могу, – всё равно отталкивает Юна, опирается руками о его грудь, пытается вырваться, но он больно заламывает ее руки, впечатывает в себя, грозится кости раздробить за непослушание.
– Хотя есть ещё один вариант: спустись в подвал к своему дружку и сделай это сама. Ты ведь знаешь, я найду способ тебя заставить.
– Ты чудовище, – сухие рыдания парализует горло Юны.
– И тебе очень сильно повезло, что я тебя хочу, иначе за твои разговоры ты бы уже висела на ближайшем дереве во дворе.
Юна кусает губы в страхе, что Гуук угрозу Дунгу выполнит, не позволяет потоку проклятий вырваться, а потом, повернувшись лицом к окну, сдаётся. Гуук, усмехнувшись так тяжело давшейся девушке покорности, поднимает ее под талией и, посадив на себя, впивается жадно в губы. Юна не отвечает, Гууку и не надо, он берёт то, о чём так долго мечтал, испивает, кусает, врывается в ее рот своим языком, душит напором, подчиняет. Он разрывает поцелуй, лижет ее губы, заставляя их блестеть в тусклом пламени свечи, как алмазы. Он кусает ее подбородок, горло, ключицы, каждый поцелуй горит на Юне, как клеймо. Он сжимает ее бёдра, ягодицы, везде отпечатки своих ладоней оставляет. Гуук не в силах скрыть восхищение, красотой ее тела любуется. Эта девушка даже не представляет себе, чего ему стоило это вынужденное воздержание. Его зверь ему все внутренности перегрыз, каждый раз, видя ее, в Гууке жажда бурлила, но он себя цепями обводил, срываться не позволял, в эту странную игру играл. Он бы ее ещё в Мирасе взял, и даже вонзённый в плечо клинок его бы не остановил, но желание девушки бороться остановило. Гуук ее испытывал, всё прочность проверял, гнул и гнул, но так и не сломал. Его задевает то, что девушка сама свой стержень из-за чужой, абсолютно не стоящей этого жизни сломала, под его ноги бросила, но он на этом не зацикливается, ее же телом себе за терпение воздаёт.
Он опускает ее на лопатки, заставив обвить себя ногами. Юна до крови прикусывает щеку, не дышит, хотя бы так не позволяет запаху ее одурманить. Поцелуи на нее действуют, как таран, разрушающий крепость неподчинения, она млеет под ним, ёрзает, сама не понимает, чего именно хочет, но из рук больше не выпутывается. Гуук обильно смазывает маслом пальцы и, протолкнув внутрь сперва один, продолжает давить, узость проверяет. Юна вспыхивает, как факел, дёргается назад, но он за живот свободной рукой ее придерживает, не позволяет соскочить с пальца.
– За измену я головы рублю, – глубже толкается.
– Это не измена. Я тебе не принадлежу, – выгибается дугой Юна, когда он пальцы добавляет.
– Принадлежишь. Целиком и полностью. Ты – моя.
Он разводит внутри пальцы, царапает гладкие стенки, заставляет девушку шипеть от неприятных ощущений и продолжает в ней двигаться. Понимая, что уже можно, а терпение на самой грани, Гуук пристраивается сочащимся от смазки членом и медленно проталкивает его внутрь, расширяя с трудом поддающиеся стенки. Юна от ощутимой боли назад дёргается, просит остановиться, но он, полностью в нее не погрузившись, не замирает. Он делает круговые движения, даёт ей привыкнуть к размерам и медленно начинает двигаться. Гуук наблюдает за заломленными бровями, за полуоткрытым ртом, к которому вновь сразу же тянется, не в силах устоять. Он зарывается лицом в ее ключицы, слизывает бусинки пота и, почувствовав обвившие шею руки, внутренне торжествует. Пусть Юна его ненавидит, пусть мечтает засадить клинок прямо в сердце и эту ночь будет проклинать всю оставшуюся жизнь, но природа берёт своё, и Гуук ликует. Только Гуук не знает, что ненависть к нему в девушке на второй план отошла. Юна сейчас себя ненавидит, каждый свой стон ловит и проглатывает, вырваться не позволяет, мысленно сама свои руки, его обнимающие, ломает.
Гуук трахает ее с оттяжкой, медленно натягивает на себя и рычит от ее узости и жара. Первый стон всё-таки срывается с губ девушки, когда он, закинув ее ноги на плечи, толкается резко и до самого упора. Гуук ошарашенную от пронзительного удовольствия девушку за бёдра ловит, сильнее на себя насаживает и, довольный тем, что та больше стоны не сдерживает, не переставая трахать, долго и мокро целует.