Страница 47 из 171
Чёртов запах с самой первой встречи в Мирасе, пробравшийся в лёгкие и осевший там тлеющими угольками, которые, стоит встретить его, вспыхивают пожаром и сжигают внутренности дотла. Сейчас главное перетерпеть, так вечно продолжаться всё равно не будет. Юна от него сбежит, оскверненную его прикосновениями кожу сменит и этот запах из себя вытравит, потому что всё, что Гуук дал ей – это безысходность. Гуук, как стена, вырастающая на пути, куда бы она не двинулась. Его невыносимо много, и он везде. Юна три месяца прожила в Идэн без него, но наталкивалась на него на каждом шагу. Гуук будто ей под кожу залез, сидит в ней и, даже когда сам физически отсутствует, все диалоги Юны, все ее чувства, всё только с ним и к нему. Юна сейчас только понимает, что выживает не из-за желания вернуться домой, которое уже превратилось в призрачную дымку и вот-вот рассеется. А из-за ненависти. Она разговаривает с ним в своей голове, она бьёт свою подушку, представляя его, не бывает ни дня, когда Юна мысленно не шлёт ему приправленные ругательствами проклятия. Всё, за что девушка цепляется, – это Гуук. Всё, из-за чего она не ломается и держится, – это Гуук. И даже привязанная к тому столбу она думала только о нём, о том, как вонзит нож в его горло, как будет его поворачивать и наслаждаться тем, как он прощается с жизнью.
Вино Биби, усталость, нервные сутки – всё это делает своё дело, и отяжелевшие веки слипаются. Юна теряет связь с реальностью, впадая в сладкий, лишённый проблем сон, который длится недолго. Она сонно потягивается, чувствуя обжигающие ладони на своих ягодицах, они скользят вверх, оглаживают позвоночник. Юна недовольно бурчит, когда ее переворачивают на спину, придавливают к постели, и с трудом разлепляет веки, чтобы сразу же сорваться вниз в огромную, зияющую чёрной дырой пропасть.
Ладони девушки на его груди, как смехотворный барьер, глаза в глаза, губы приоткрыты. Она пытается достать из недр воспалённого сознания проклятия, хотя бы их выставить, как оборону, потому что Гуука не то, чтобы сдвинуть, даже оттолкнуть сил не хватит, но так и не решившись что-то сказать, просто смотрит. Гуук голый. Юна чувствует его каждым миллиметром тела, кожей к коже липнет, понимает, что кровать не пробить и сквозь неё не пройти, давясь своим так и не вырвавшимся протестом, терпит.
– Тебе, я смотрю, понравилась моя кровать? – поднимает уголки губ в ухмылке мужчина. – Может, ты останешься в ней надолго.
– Я здесь не по своей воле, – Юна концентрирует внимание на его горле, потому что разговаривать, смотря ему в глаза, невозможно.
– У тебя был выбор, – кривит губы Гуук и нагибается поцеловать, но Юна отворачивается. Гуук обхватывает пальцами ее подбородок и, повернув лицо к себе, больно сжимает.
– Не смей отворачиваться, или ножами к постели прибью, всё равно трахну, а потом на смерть твоего любовника смотреть заставлю, – за секунду вскипает, чёрная бездна в его глазах языками пламени сменяется. Юна чувствует, как вонзаются в ее бедра пальцы, уверена, что под ними уже синяки расцветают. Она, сжав зубы, проигрывает борьбу страху и пытается расслабиться.
Гуук целует ее медленно, оттягивает зубами губы, сам своего зверя на цепь сажает, до крови искусать себе запрещает. Он будто нарочно томит, издевается, растирает в пыль меж их губ гордость девушки, показывает ее ничтожность и слабость. Он оглаживает ее тело ладонями, там, где они проходятся, открытые раны оставляет. Юна не дёргается, но ещё секунда, как ее прорвёт, чувствует. Потому что нечестно. Потому что ее словно прокляли, будто, позволив родиться в хорошей семье и прожить беззаботно до семнадцати, взамен ей ад пообещали. Юна этого уговора не помнит, иначе ни за что не согласилась бы, иначе вообще не родилась бы. Всё, что Юна получила насильно вывезенной из Мираса – это огонь, в котором живьём сгорает, и собственная кровь, служащая ей покрывалом. Если это плата за семнадцать лет беззаботной жизни, то она несправедлива. Будучи на расстоянии от чудовища, она боролась, терпела, всё равно надеялась, но придавленная им к постели, подушка которой станет ее могильным камнем, она видит, как вся ее сила сквозь пальцы, как песок, ускользает. Это чересчур. Юна сейчас не здесь, не в объятиях Гуука, она сидит в тёмном углу в одиночестве и, обхватив окровавленными ладонями лицо, тихо плачет, мечтая сдаться вылезающим из углов монстрам, потому что с самым главным из них она не справляется.
– Расслабься, – проклятый голос набатом в ушах отдаёт.
Юна не может. Она правда старается, она думает о Дунге, приводит себе тысячу и одну причину, почему надо эту ночь пережить, но ничего не помогает. Она лежит под ним камнем, запрещает своему телу реагировать, не сдаётся шарящим по своему телу чужим рукам. Юна вспоминает ту ночь во дворце Джихёна, она так же лежала под ним голой, но тогда она собиралась умереть. Сейчас Гуук возьмёт то, за чем пришёл, а утром Юне надо будет на него смотреть, и она боится, что в ее взгляде вечно направленных на него штыков не будет, потому что, беря ее тело, так спокойно девушкой же предоставленное, Гуук эти штыки пообломает. Утром ей надо будет вытащить из этой спальни не только себя, но и осколки своей гордости, свой крах.