Страница 166 из 171
Он притягивает ее к себе, прижимает к груди, не веря, смотрит на соскользнувшую руку, обхватывает ладонью ее ледяные пальцы, подносит к губам, по одному их целует, как в горячке, ее имя повторяет.
– Не поступай так со мной, – шепчет, где-то в глубине сознания вспышками молнии, что девушка мертва, загорается и исчезает затапливаемое отчаянием и нежеланием верить в такую реальность. Но реальность бессердечна и безразлична к тому, чья жизнь и будущее от этого самого момента зависит, к тому, кто себе не признаётся, но болючую правду в лицо с размахом получает. Этого не может быть, потому что Гуук с ней целоваться длиной в жизнь планировал. Не может быть, потому что Гуук на ее руках умирать должен был. Не может быть, потому что это Юна, а смерти ее касаться самим Дьяволом запрещено.
Гуук касается губами ее губ – девушка не дышит. Его Юна не дышит, и Гуук умирает, захлёбывается под толщей невыносимой правды, не в силах выбраться. Лицо мужчины искажает гримаса боли, его трясёт так, что кажется, он прямо сейчас по одному все свои органы выплюнет. Он раздирает рукой лицо до кровавых полос, задыхается от осознания, готов кожу с себя снять, лишь бы отпустило, лишь бы выводимое чёрным по белому «Юна мертва» с недр сознания стерлось. Он заваливается на бок рядом с девушкой, не выпуская ее из объятий, поглаживает скулы, говорит себе «она сейчас встанет», потому что так не бывает – так жестоко даже с Дьяволом не поступают. Больно дышать, моргать, двигаться. Больно – это Гуук. Эта боль другая, она не местная, не отсечёшь, не поставишь примочки, не убавишь агонию. Её очаг внутри, под грудной клеткой разгорается, кости расходиться заставляет и наружу чёрным дымом вываливается. Больно так, что нужно молить о смерти, но Гуук молит её вернуть ему ту, кого она забрала, молит совершить обмен, но она никогда не торгуется. Она прибила его кинжалами к стене, из него живого кости по одному вынимает, из него живого сердце достаёт, земле подарить собирается. Но без него же не живут, его ему Юна заменяла, если вынут, то из раны кровь хлестать будет, никогда не остановится.
– Юна, – еле губами шевелит, ее волосы поглаживает, – жизнь моя, я хочу жить, ощущая твою ладонь в своей руке, не обрывай нашу связь, не обрекай меня на смерть при жизни. Не говори, что у нас нет «завтра». Останься здесь со мной, ведь дышать тебе в шею – единственный способ дышать. Как мне справиться с осознанием, что не уберёг, как изо дня в день переходить? – так сильно ее сжимает, что пятна на нежной коже оставляет. – С кем я буду разговаривать, кого обнимать, ради кого ждать рассвета? Ты открываешь мне дверь по вечерам, ты выбегаешь меня встречать, ты залечиваешь мои раны. Ты не должна была уйти раньше, – трясёт ее за плечи, хотя бы один признак жизни увидеть мечтает. – Я отстроил империю, утолщал стены, увеличивал войска, чтобы защитить тебя, – срывается на глухие рыдания, заставляя стражу пятиться назад в шоке. – Я должен был умереть. Что я скажу нашему сыну, что не смог защитить его маму? Что она испустила дух в самом охраняемом дворце мира? Я ждал ударов отовсюду, этого не ждал. Я оберегал тебя от мечей и стрел, но не смог уберечь от человека, не защитил. Я себе этого не прощу, – задыхается, делает паузу, глотает и глотает воздух, но, кажется, больше никогда не задышит. – Встань, ты обрекаешь человечество на гибель. Я пролью реки крови, только встань, останови меня. Встань ради сына, – не умолкает, продолжая трясти ее за плечи. – Не смотри на меня пустым взглядом и не молчи. Ты же моя жизнь, я тебе сколько раз это повторял, и я готов отдать свою, лишь бы ты жила, – зарывается лицом в ее шею, смачивая её слезами. – Открой глаза, и я не буду ждать твоего дня рождения, я сейчас тебе про сюрприз расскажу. Умоляю тебя, пожалуйста, не пугай меня так. Обними меня в ответ, скрести руки за моей шеей.
Боль нарастает, люди прибывают, весь дворец и двор наполнен плачем. Гуук ничего не видит, не слышит, так и тычется ей в шею, льнёт к венке – она не пульсирует – он на куски распадается.
Хосров залетает следом и пригвождённый к стене смотрит на кровь, складывающуюся в буквы, которые выжигаются в его подсознании, а до этого были выжжены на его сердце. Гуук ничего не видит, он ослеплен обрушившейся на него реальностью, где он сидит на полу, обнимая бездыханное тело своей любимой, а в ушах так и стоят крики Гукюна, не хотевшего покинуть спальню. Хосров, расталкивая стражу, выходит прочь.
Без Юны весь мир приобретает чёрный цвет, умерла Юна – умер и Гуук, потому что то, что он сейчас дышит, – не значит, что он жив. Жизнь определяется не бьющимся сердцем, а моментами, которыми её проживаешь – Гуук жил рядом с Юной, а сейчас предательское сердце просто кровь качает, не замирает, рядом с любимой залечь не позволяет. Гуук умер ещё за городом, только примерив корону, кровавые шипы которой впились в голову, он испустил дух, потеряв ту, кто его дышать научил. Хочется кричать, чтобы надорвать голосовые связки, потому что разговаривать больше не с кем, отрезать себе руки по локоть, потому что если не прикасаться к ней, они ему и не нужны. Хочется свою грудь разорвать, вынуть то, что рядом с ним ожило, и ей в лицо засунуть, показать, что, отбирая жизнь одного, она сразу и второго забрала, что связанных любовью разлучать нельзя, что даже смерти такое непростительно. Он притихает, сжимает до крошащейся эмали зубы, пытаясь очередную волну сшибающей его боли выдержать. Она вдавливает его в землю, живьём в неё вбивает, и Гуук сам готов, стирая пальцы, себе могилу рыть, лишь бы Юну земле не отдавать, лишь бы ее тут с сыном улыбаться оставить. Утренний поцелуй не мог быть последним, те объятия не должны были остаться теплом в руках Гуука, как воспоминания. Если бы он знал, что живой больше Юну не застанет, он бы ее не отпускал, от себя оторваться бы не позволил, так и застыл бы навеки на пороге, прижимая к себе самое драгоценное, что у него есть.
К нему подходят, что-то говорят, дают какой-то отвар, Гуук его с рук сшибает – он притуплять свою боль не будет. Он должен её чувствовать, потому что это единственное, что он будет отныне чувствовать каждую новую секунду, в которой его Юна не дышит. Как только боль отпускает на мгновенье, чтобы с силами собраться, по новой его по комнате разбросать, Гуук верить в то, что видит, отказывается. Он не понимает, как человек, которому принадлежит половина мира, не может это контролировать, выкупить, обменяться. Он продолжает молить её забрать его взамен, но она любимое дитя не тронет, того, кто любим ей и ненавистен жизни, обходит.