Страница 165 из 171
Дверь по-прежнему закрыта, из коридора не слышно и шага, но Юна больше ничего не видит, свет окончательно меркнет, погружает ее в кромешную тьму. В последней картине, которую она снова и снова просматривает в угасающем сознании – она видит их свадьбу. Они стоят посередине лужайки, усыпанной лепестками алых роз, вокруг ни души. Юна в белой тончайшей блузке, каплевидный кулон из топаза в выемке между ключиц поблёскивает, она машинально к нему тянется, почему не рубин, не понимает. Гуук прижимает ее к себе, целует в лоб и шепчет «я буду любить тебя вечно». «Я буду любить тебя вечность», – двигает губами Юна, отступает на шаг, видит океан вскрывающей боли в любимых глазах и вкладывает окровавленную ладонь в её костлявую руку.
***
Ани проходит в свою спальню и, закрыв за собой дверь, прислоняется к ней спиной. Можно убежать от правосудия, избежать наказания, но от совести ни за одной дверью не спрячешься. Ани с ней свой век доживать, это отвратительное чувство и невыплаканные слёзы, копящиеся в глазах, с собой вечность нести. Это ее плата за императорство. Ани уже понимает, что плата превышает результат, но дверь не открывает, сорваться к Юне и позвать на помощь себе не позволяет. «Юне всё равно не помочь, она выпила смертельную дозу, а после сделанного жалеть нельзя», – убеждает себя девушка и проходит к кровати, всё пытаясь стереть из памяти въевшийся под кожу взгляд умирающей девушки, которая была ее подругой.
***
Ветер треплет полог шатров, доносит до императора голоса раскинувшихся в степи войск, ржание лошадей. На дворе начало осени, перед глазами раздолье, свежий воздух наполняет лёгкие, но Гуук задыхается. Он уже даже парадные доспехи снял, восседает на ковре у главного шатра и, продолжая принимать поздравления, потирает горло. Каждый вдох – это горячий поток воздуха, который до лёгких не доходит, застревает комьями в глотке, заставляет его всё глубже вдыхать, но облегчения не приносит. Слепящий блеск золотых шатров под лучами собирающегося ко сну солнца и шум вокруг только раздражают. У Гуука перед глазами темнота ширится, он массирует лоб, промаргивается, на раскинувшуюся перед глазами картину в чёрно-белом цвете смотрит. Он уже забывает, чему люди радуются, почему ликуют, зачем собрались, только кивает подходящим и продолжает на небесный свод, туда, где солнце с землёй сливается, смотреть.
Хосров с беспокойством поглядывает на друга, а потом отвлекается на суматоху за шатрами и видит вставшего на дыбы Маммона, которого пытаются усмирить. Гуук тоже слышит ржание своего любимца и взглядом приказывает воинам проверить его. Маммон будто сходит с ума, бьёт копытами, никого к себе не подпускает и ещё немного и с корнями выдернет из земли столб, к которому привязан. Другие лошади, чувствуя его настроение, повторяют за ним. Гуук не в силах терпеть отчаяние Маммона, всё-таки поднимается с места и, продолжая глубоко вдыхать склеивающий стенки лёгких воздух, идёт к животному. Маммон даже хозяина не признаёт, бьёт копытами, и Гуук приказывает его развязывать, чтобы понять, чего всё-таки хочет конь, который с утра был послушным. Стоит распутать верёвку, как Маммон срывается к Иблису. Гуук, нахмурившись, смотрит ему вслед, а потом поднимает глаза к небу, которое словно в огне.
«Закат нынче кровавый», – вспоминает Гуук слова Юны, которая сказала их перед его войной с Чжу, и подзывает Арслана.
– Я отправляюсь во дворец, потом вернусь.
– Нельзя, церемония пусть и закончена, но ты ещё не со всеми поговорил, – противится Арслан. – Тут первые лица государств-союзников, нельзя так себя вести.
– Я же сказал, что вернусь, – злится Гуук.
– Твой конь просто взбесился, – пытается остановить его Кан.
– Возможно, но я такого за ним не замечал, и мне нужно найти его, – требует другого коня Гуук.
– Увидев Маммона в городе, его сразу же задержат, тебе не нужно беспокоиться.
– Но я беспокоюсь, очень сильно беспокоюсь, – запрыгивает на коня Гуук. – Посмотри на небо.
– С каких пор ты стал таким суеверным? – хмурится Арслан, провожая друга взглядом.
Подошедший к мужчинам Хосров решает сопровождать теперь уже императора до дворца.
***
Маммон находится перед воротами Идэна в окружении стражи дворца, которая пытается его усмирить. Гуук осторожно подходит к нему, протягивает руку, и фыркающий конь, шумно дыша, останавливается.
– Что с тобой, мой друг? – подходит ещё ближе Гуук и обнимает его за шею. – Что тебя напугало?
Он аккуратно поглаживает гриву, а потом вместе с ним проходит во двор. Гууку всё ещё тяжело дышать, в городе воздух спёрт, пыльно так, что он её на своём языке ощущает. Гуук никогда не возвращался домой в это время, и поэтому нет бегущего к нему Гукюна и не видно Юны, ожидающей мужа на пороге, от чего сердце правителя болезненно щемит. С каждым следующим шагом к дверям дворца тревожное состояние только нарастает, Гуук буквально волочит себя внутрь, как бы ни отгонял дурные мысли, но всем подобравшимся нутром плохого ждёт. Хоть бы голос своих любимых услышать, мельком их увидеть, и его бы отпустило, эти сдавливающие грудь железные обручи бы спали. Но во дворце тихо, только из кухни доносится звон посуды. Хосров, который остался за воротами, закончив говорить со стражей, тоже идёт во дворец.
Наконец-то Гуук слышит визг Гукюна, доносящиеся со стороны спальни Биби, и, направившись туда, ловит в объятия вылетевшего из двери сына. Обнимая ребёнка и стараясь найти паузу в потоке вопросов, которыми его осыпал Гукюн, он узнаёт, дома ли мама. Получив утвердительный ответ, Гуук решает украсть один поцелуй у девушки и уже потом вернуться за город. Он поднимается на пятый этаж, кивает поклонившейся страже и, подождав, пока ему откроют дверь, проходит в спальню.
Только переступив за порог, он за мгновенье успевает прижать ребёнка лицом к груди и, попятившись назад, передаёт его идущему следом и захлебнувшемуся в немом крике Биби. Гукюн пугается, не понимает, что случилось, почему отец так груб с ним, и заходится плачем. Гуук кричит, требуя лекаря, а сам возвращается в спальню и падает на колени перед лежащей на полу, измазанной в крови девушкой.
– Любовь моя, – он дрожащими руками поворачивает девушку на спину, отказываясь видеть разводы крови на полу и бледный цвет губ. – Юна, пожалуйста, открой глаза, – нагнувшись, нежно убирает прилипшую к ее лбу прядь волос. – Умоляю, посмотри на меня. Скажи что-нибудь.