Страница 141 из 171
– Я так была рада, что он смог побороть себя и встал на ноги, а теперь я так на себя зла, что он снова страдает, – грустно говорит Юна.
– Он бы всё равно узнал.
– Знаю, но легче мне от этого не становится.
– Я просто поражаюсь тому, как, оказывается, он ее любил, – задумывается Ани. – Точнее, я поражаюсь тому, что вот так вот, буквально дыша ей, он так ее мучил и в итоге гаснет сейчас в своей спальне.
– Он только и знал, что делал ошибки, одну за другой, – задумывается Юна. – Я думаю, Ясмин бы его уже и не полюбила. У них всё слишком неправильно началось и шло ко дну. В итоге Ясмин из этого дна вырвали, а Арслан там так и остался. В любом случае, я считаю, что Ясмин поступила правильно, прекратив эти убивающие двоих отношения.
– Это безусловно, но видеть таким одного из правителей очень грустно, – понуро говорит Ани.
– Скорее больно, пусть даже он сам в этом виноват. Любовь сводит с ума, в случае с Арсланом буквально.
– И поражает, – глубоко вдыхает Ани. – Значит, и нас так сильно любят? То есть я знаю, что любят, но у этих двоих это нечто нереальное, аж дух захватывает.
– Любят, конечно, и не дай высшие силы жизни проверить эту любовь. Даже думать об этом не хочу, – отмахивается Юна. – Она переломала самого сильного человека надвое, превратила в пустую оболочку. Ему даже война неинтересна. Гуук пытался его растормошить, даже предлагал начать в поход готовиться, Арслан ничего не хочет.
– Будем надеяться, что он всё же скоро оправится, – поднимается на ноги Ани. – Я проверю, как дела со двором, и вернусь к тебе вечером пить чай.
***
В это мартовское утро солнце в Иблисе светит особо ярко. На нежно-голубом небе нет ни одного облака. Природа радуется весне, просыпается, в воздухе уже пахнет пробивающейся через ожившую землю травой. В пробудившемся от солнечных лучей саду с ветки на ветку прыгают птицы и своим щебетом высказывают радость долгожданному теплу. Лошади нетерпеливо бьют копытами в ожидании конюха и его помощников, которые, наконец-то, выведут животных за пределы дворца и пустят в поле порезвиться под весенним солнцем. И только в огромном дворце, где проживает почти сотня человек, абсолютная тишина. Хозяева дворца, прислуга и гости правителей затаились, кто у себя, кто во дворе в ожидании новостей из покоев господина. У супруги правителя Востока начались роды.
Взмокшая от пота Юна продолжает, стиснув от боли зубы, посылать проклятия своему мужу, крепче комкает в руках простыни, грозясь их разорвать. Сквозь густую пелену тумана она видит бегающего вокруг нее Биби, лекаря, ещё кого-то, ему помогающего, и вновь откидывает голову назад. Юну буквально рвёт на части от боли, которая с каждой следующей секундой только усиливается. Ещё три часа назад она спокойно лежала в постели и поедала фрукты, а сейчас мысленно малыша ее так сильно не мучить уговаривает, с трудом себя в сознании удерживает.
Гуук, который покинул дворец только часа два назад, уже несётся обратно, узнав от гонца, что у Юны начались роды. Маммон чувствует нетерпение господина, вихрем проносится по улицам города, где даже лавки с утра не открывались, ведь слухи разносятся со скоростью света. Весь город не дышит, народ толпится у стен дворца в ожидании новостей о наследнике.
Гуук влетает во двор и сразу бежит во дворец к лестнице, несмотря на то, что Хосров пытается его остановить.
– Нельзя! Ты не должен входить туда! – ловит его уже в коридоре пятого этажа Хосров и прижимает к стене. – Что о тебе думать будут? Я понимаю, ты хочешь быть с ней рядом, но есть обычаи и традиции, люди тебя не поймут, и потом, ты будешь мешать лекарю. Один твой вид, и они растеряются, дай ей спокойно разродиться, – пытается уговорить порывающегося к двери спальни друга правитель.
Гуук нервно ходит по коридору, кричит на стражу, даже вздох которых его сейчас раздражает, и грозится казнить всех, если с его любимой что-то случится. Каждый крик Юны, и в нем страдающий за девушку зверь скулит, к ней стремится. Гуук не в состоянии терпеть агонию любимой, чуть ли ногтями себе лицо не раздирает, вместе с ней страдает, ее боль себе хочет.
Роды проходят тяжело, дрожащий за свою жизнь лекарь впервые так усиленно молится своим богам, чтобы и малыш, и девушка уцелели. Юна снова кричит, Гуук бьётся лбом о стену и скидывает сжимающую его плечо руку Хосрова.
– Не хочу, не нужно мне детей, хочу, чтобы ей так больно не было, – толкает он пытающегося преградить его путь Хосрова. – А обычаи пусть горят в аду.
Стража распахивает двери перед правителем, и стоит ему переступить порог, как он замирает на месте, оглушённый пронзительным детским плачем. Гуук скользит взглядом по девушке, грудь которой размеренно поднимается и опускается, выдыхает, что она в порядке. Плачущий от облегчения Биби с трудом одной рукой заворачивает малыша во вскипячённые по несколько раз и высушенные на солнце пелёнки, просит лекаря помочь его поднять и подходит с прижатым к груди малышом к Гууку.
– У вас мальчик, мой господин, – кланяется Биби, пока Гуук трясущимися руками берёт продолжающий плакать свёрток в руки.
– Мой сын, – нежно шепчет правитель, поглядывая на красное крохотное личико, и касается губами его лба. Гуук даже не дышит, не двигается, то ли боится ребёнка побеспокоить, то ли этот мираж абсолютного, затапливающего его с головой счастья рассеять. Малыш кряхтит и перестаёт плакать, а Гуук протягивает его лекарю.
– Я боюсь уронить, у меня дрожат руки, – севшим голосом передаёт ему сына Гуук и идёт к кровати, к той, о ком все его мысли и чей голос услышать сейчас жизненно необходимо.