Закон «белых мелочей»

Глава 20

Каждый раз, когда я заканчиваю книгу, я тут же начинаю новую. Вот и сейчас, именно на этой главе, я завела папку с названием «письмо 21». Так уж сложилось, что все свои книги я называю письмами. Это пошло с далекого 2017 года, когда я начала писать свою первую книгу. Тогда я представляла, что пишу письмо подруге, рассказывая ей занимательную историю.

В письме 21 уже есть сюжет, есть идея и очень хочется туда. Процесс должен быть бесконечным, иначе ничего не имеет смысла.

О писательстве

Эрик вернулся домой, так и не поговорив с Василием Васильевичем.

— Мне сейчас некогда, — только и сказал тот ему на ходу и исчез, чем вызвал лавину негодования, которую и не на кого было обрушить, потому что ни Юлий, ни Зоя Саввична, ни Алька, с которыми он возвращался в Москву, не были в курсе его ситуации. Оставалось только молчать и проглатывать свое возмущение. Именно от этой бури внутри, когда они подъехали к дому, Эрик уже был на грани взрыва. Чтоб не сорваться на друзей, он, не прощаясь, хотел выйти из машины.

— Эрик, — сказала Зоя Саввична, — не смейте хамить нам.

— Я молчал, — произнес он в ответ, смутившись.

Это было первое слово за шесть часов их поездки в машине. Всю дорогу Эрик рисовал в своей тетради, показывая остальным, что очень занят.

— Ну тогда уберите мнение со своего лица, — посоветовала ему Зоя Саввична, — оно у вас написано крупными буквами.

Когда он поднес ключи к замочной скважине, то понял, что дверь в его квартиру открыта.

— Вы долго ехали, — полковник встретил его в коридоре, — мне пришлось войти, на площадке было очень душно.

— Как вы открыли замок? — поразился Эрик.

— А у тебя что, какой-то особенный замок? — удивился Василий Васильевич. — По-моему, вполне обычный. А вот кондиционер замечательный, — продолжал полковник, пока Эрик проходил в свою квартиру как в гости. — Ты знаешь, я, наверное, себе такой же поставлю, вот каждый раз себе говорю, что надо купить кондиционер, но как только соберусь, так лето в Москве холодное и вроде как и не нужен он. Но как только он становится нужен, так и цены сразу подскакивают. В общем, замкнутый круг.

— Вы мне обещали папку, — сказал Эрик, не желая играть в его игры.

— Да вон она лежит, — Василий Васильевич показал на журнальный столик. — Только вот интересного, действительно интересного там практически нет. На основе тех данных, что имеются, я попытался найти хоть каких-то свидетелей, и знаешь, мне повезло. Именно поэтому пришлось так скоро уехать из Райского. Там уже все было решено, и нас, кстати, похвалили.

— Кого вы нашли? — спросил Эрик дрогнувшим голосом, потому что сейчас вдруг забрезжила надежда на разгадку.

— Вот не поверишь, самого главного, Кузьму Петровича Расщелина, профессора, возглавлявшего проект СНИР

[2]

[Союз научных институтов России.]

.

— Он жив? — поразился Эрик.

— Ну там, конечно, все относительно, — ответил уклончиво Василий Васильевич. — Он выжил в пожаре, очень обгорел, но самое противное, двинулся головой и молчит. Хотя, судя по записке твоей матери, двинулся он еще до пожара. Остальные участники, все, кроме ученых, были засекречены, и потому отследить, кто выжил, невозможно. Там все горело так, что не осталось ничего, даже костей. Старик, конечно, очень плох, но попробовать все же стоит. Я всегда считаю, что надо исключить все возможности, если есть хоть малейший шанс на успех.

— Ну, значит, поехали, — сказал Эрик.

Загородный ведомственный дом престарелых находился в подмосковном лесу. Высокие ели скрывали солнце, даря людям такую желанную тень. Все было чистенько, но очень просто. По лавочкам на закрытой территории то здесь, то там сидели старички, кто улыбался, ну а кто невидяще смотрел в пустоту. Одно было здесь общим — смирение. Эти люди уже давно договорились со смертью и лишь дожидались своего часа.

— Вы зря приехали, — сказала им врач, которая встретила на проходной. Василий Васильевич, оказывается, уже договорился через своих знакомых о посещении, поэтому их ждали. — Он не разговаривает.

— Совсем? — уточнил Эрик.

— Совсем, — подтвердила женщина и добавила: — Персонал общается с ним с помощью жестов, ну и еще бумаги. Он иногда пишет записки. Своеобразные инструкции, что ему необходимо, — она улыбнулась, — сразу видно, что ученый, все в виде алгоритма записывает.

— Значит, с головой у него все в порядке? — спросил Василий Васильевич.

— Ну, я бы так не сказала, — ответила доктор. — Вообще у таких больных все циклично, но сейчас, мне кажется, он в норме. А вот и наш Кузьма Петрович.

На дорожке, в тени дерева, стояло инвалидное кресло, в котором сидел сухонький старик. Его сморщенное лицо было обезображено ожогом, но глаза были ясными, что очень контрастировало с внешним видом.

— Я могу посмотреть его комнату? — спросил полковник у врача. Об этом они договорились еще в машине, решив, что если Кузьма Петрович и будет разговаривать с Эриком, то только один на один.

— Конечно, — легко согласилась врач, и они пошли в корпус.

Эрик не полез с вопросами к человеку в инвалидном кресле, а просто сел на лавочку рядом и молча стал на него смотреть.

— Вот ты какой, Единичка, — вдруг сказал Кузьма Петрович надтреснутым, еле слышным голосом.

— Здравствуйте, — поздоровался Эрик. — А мне сказали, что вы не говорите.

— Да о чем с ними можно разговаривать? — У старика на губах заиграло подобие усмешки. — Глупый народец, не то, что мы с тобой. Не так ли?

— Кто я? — спросил Эрик прямо, боясь, что вернется врач и старик вновь замолчит. — Кто мои отец и мать? Я хочу знать.

— А ты готов к ответам? — спросил старик, видимо, тоже решив говорить открыто. — Они тебе не понравятся.

— Готов.

— Нет у тебя ни отца, ни матери, — без эмоций выдал Кузьма Петрович, — тебя собрали в пробирке из разных генов, разных людей. Вот ты, например, знаешь, что значит твое имя?

— Насколько я знаю, оно имеет скандинавские корни и означает «вечный правитель», — ответил Эрик.