Страница 32 из 63
А настоящим мужчиной, сильным и зрелым.
Она шла по жизни еще до тебя и дальше,
Рядом с тобой, но, увы, никогда следом;
К ней не приемлем тон назидательной фальши;
Она легко награждает и счастьем, и гневом.
Сила ее в достоинстве молчаливом,
Она не возьмет чужое, забрав свое.
И ты вначале реши для себя справедливо.
Ты сможешь? Ты точно потянешь ее?
— Да какие мы умные, — хмыкнула уже пьяно Агнесса, когда Зоя Саввична закончила петь, — дуры мы. Были бы умные, был бы у нас с вами дом полная чаша, а мы дуры, слышите вы, дуры, потратившие свою жизнь зазря.
Сказав это, она выпила свой бокал до дна и, опустив голову на подлокотник кресла, захрапела.
— Вот это поворот, вот это неожиданно, — произнесла Зоя Саввична и, взглянув на Тому, добавила: — Фу, ты еще тут со своей обезьяной. Сюр какой-то. Вот что за человек, — кивнула она в сторону похрапывающей Агнессы, — высказалась и в кусты. Ну, то есть спать. А я, может быть, не согласна, я, может быть, поспорить хотела.
— Она права, — сказала Тома и, словно решив что-то для себя, поставила бокал и вышла из комнаты.
Теперь единственная мысль была в ее голове:
«Ничего не отменяется, все правильно, все так, как надо».
Германия 1942 год
— Когда я начинаю рисовать, это напоминает прыжок в глубокие воды, я никогда не знаю заранее, поплыву ли. И это именно Кандинский научил меня технике плавания. Я имею в виду, что он научил меня работать достаточно быстро и уверенно, чтоб достичь такой стремительной и спонтанной фиксации моментов жизни, — произнесла Габриэль тихо.
Она была напугана и раздавлена одновременно, когда к ней в дом в Мурнау-ам-Штаффельзее нагрянул офицер СС. Он был один, что вселяло надежду на то, что это еще не арест.
Офицер зашел в ее дом на правах сильного, не спрашивая разрешения, сел в кресло и завел разговор о картинах, висящих на стенах ее дома. Это были полотна не запрещенные и не относящиеся, как сейчас любили говорить, к дегенеративному искусству.
Те же находились в подвале этого дома, тщательно спрятанными.
Габриэль Мюнтер считала себя хранительницей наследия художников-экспрессионистов, включая картины Василия Кандинского и созданной им группы «Синий всадник».
И вот в ее доме появляется офицер СС и начинает разговор о Кандинском. Это было страшно и больно одновременно.
— Я, как оказалось, была всего лишь его ученицей, — продолжала она, стараясь, чтоб ее голос не дрожал, — хотя и это спорно. Знаете, он мне говорил, что меня ничему научить нельзя, что мне все дано от природы и единственное, что он может, это смотреть, чтоб к моему таланту ничего не приклеилось, — на этих словах она, несмотря на обстоятельства, улыбнулась.
— Ну, — офицер улыбнулся ей в ответ, — он вас соблазнял.
— Вы знаете, если быть до конца честной, он был хорошим педагогом. Меня всегда поражало, что он не так, как другие преподаватели, а подробно и основательно объяснял нам все, при этом очень уважительно относился к каждому. И да, у нас была любовь. Мы даже были помолвлены, но вот свадьбы я не дождалась.
— Вы поддерживаете отношения? — поинтересовался офицер. Перестав улыбаться, он вновь стал угрожающе страшным. — Вот, к примеру, если мы обыщем ваш дом, мы найдем его картины? — спросил он и посмотрел на Габриель внимательно.
«И не только его», — подумала про себя Габриель, и холодок пробежал у нее по спине. Вслух же она сказала другое:
— Мне это не позволяет гордость, — голос дрогнул, но это соответствовало моменту и не вызвало подозрений. — Узнав о его женитьбе, я написала ему гневное письмо, где вылила все свое возмущение. В нем я позволила себе говорить с ним, не выбирая слов и выражений.
— И что же, вы больше не встречались?
— Ну почему же, в самом начале, как только он вернулся из России, он приехал сюда и хотел забрать все свои картины, что хранились в этом доме, но к тому времени я их уже сожгла, — ответила Габриель, как ей показалось, очень уверенно.
— Все? — уточнил офицер, видимо, не особо ей поверив.
— Вот и он не поверил. Вы, мужчины, недооцениваете обиженных женщин, — сказала Габриель, ухмыльнувшись. — Он даже стал со мной торговаться. Сказал, что поделится тайной вечной жизни, но я его и слушать не стала, просто выгнала.
— Что за тайна? — переспросил офицер, тут же забыв про картины.
— Ну, что ученый какой-то, по-моему, наш, немец, Эйнштейн создал формулу вечной жизни и попросил его поместить ее в картину, мол, мир не готов еще, а формулу надо сохранить для потомков. — сказала Габриель небрежно и махнула рукой, показывая тем, что разговор не имеет никакого смысла. — Я еще пошутила, а почему ты ее себе не забрал и сам не стал жить вечно. Ну а он ответил, что не хочет этого. Что тогда жизнь теряет всякий смысл, что именно ее конечность заставляет людей мечтать и действовать. Тогда я ему предложила, ну дай ее тогда мне, а он говорит, что она очень длинная и запомнить практически невозможно, потому он и вписал ее в картину.
— И где эта картина?
— В каком-то русском музее, — пожала плечами Габриель.
— В каком? — едва не рявкнул офицер.
У женщины от страха, казалось, отнялся язык. Ей потребовалось несколько минут, чтоб прийти в себя, при этом офицер очень выразительно на нее смотрел, ожидая ответа.
— Ну, по-моему, Василий называл странное жужжащее название, я не вполне уверена, что это вообще город. Ва-ра-неж.
— Воронеж? — переспросил офицер.
— Да, скорее всего, — подтвердила Габриель. Она была очень удивлена таким интересом офицера и даже немного растеряна.
— Как картина называется, ну же, — подгонял ее офицер, почти крича, что очень сбивало Габриэль. — Название картины! Он сказал вам название?
— «Корабль у мола», — ответила она, поражаясь, как это она не забыла его, ведь Василий произнес его лишь один раз, почти двадцать лет назад.
— Что еще знаете про картину и где сейчас сам Кандинский? — спросил офицер, что-то записывая в свою записную книжку.
— Я ничего больше не знаю про эту картину. Разговор был давно, и я не придала этому значения. Сейчас же вспомнила лишь в контексте того, что Василий требовал у меня свои картины, которых давно нет. С ним же я более не виделась, клянусь, — ответила Габриель.