Страница 27 из 63
Тогда, в 1916 году, в воздухе вновь запахло пусть не войной, но недовольством масс, порождающим революцию. Именно тогда Кандинский вспомнил о блокноте в кожаном переплете. Общество, конечно же, требовало срочной модернизации, старые скрепы уже не работали, возмущение народа нарастало, но Кандинский слишком хорошо знал русский характер, который не приемлет малых мер, и, слушая иногда своих знакомых, увлеченных идеями социализма, боялся, что хорошая идея при реализации просто обратится жерновами, сметающими все на своем пути. В частности, тогда, в 1916 году, вспомнить о записной книжке в кожаном переплете его заставило выражение одного такого знакомого: «Вот бы еще придумать лекарство, чтоб наши вожди жили вечно».
Василий не верил в рецепт вечной жизни, но вдруг? Вдруг тот маленький ученый со своими светлыми мозгами додумался до этого? Эти мысли крутились в голове, когда он придумывал, как ему воплотить это в картине, но еще и сделать это наиболее запутанно. Может быть, страх тогда гнал его, но получилось все хорошо, и законченная картина встала к стене его квартиры в Хамовниках дожидаться своего часа.
Сейчас же, найдя ее в рядах других произведений, Василий поражался своей предусмотрительности, он все тогда сделал правильно. Революция пришла с лозунгами и надеждой на свободу. Василий даже был членом художественной коллегии Наркомпроса по делам изобразительного искусства, членом правления Музея живописной культуры и вице-президентом Российской академии художественных наук. Но как ни старался, Кандинский не смог вписаться в концепцию социалистического искусства. Он был далек от конструктивизма и в последнее время слышал все больше жесткой критики в свой адрес.
— Можно? — в дверь кабинета вошел его ученик Сергей Иванов. Парень не был одарен особым талантом, но в нем чувствовался стержень, который Василий называл порядочностью.
— Слышал, вы, Сергей, уезжаете обратно к себе в Воронеж? — спросил Кандинский.
— Да, буду возглавлять Воронежские Свободные Государственные мастерские, — ответил ему молодой человек. — Благодарю вас, что вы похлопотали обо мне.
— Желаю вам плодотворной работы, — сказал Василий, — но у меня будет к вам личная просьба.
— Все что угодно, Василий Васильевич. Вы же знаете, как я к вам отношусь, — потупился Иванов и тихо добавил: — Простите меня за то собрание. Я не мог пойти против всех.
— Упаси господи вас от объяснений, дорогой мой человек! — перебил его Василий Васильевич. — Это унижает и вас, и меня. Давайте забудем. Я хочу посвятить вас в одну тайну. Признаюсь, не мою, и потому попрошу дать честное благородное слово, что вы никогда и ничего никому не расскажете.
— Вы можете во мне не сомневаться, — неуверенно сказал Сергей, — я обещаю вам.
— Вот, — Кандинский положил перед ним небольшую картину, — эту картину вы возьмете с собой в Воронеж. Я все согласовал на уровне Наркомпроса, вот сопровождающие документы.
Сергей склонился над картиной вглядываясь в нее с благоговением, словно он стоял пред иконой. Кандинскому даже на мгновение показалось, что он чересчур явно зашифровал формулу и этот простой, не особо одаренный талантом человек сходу все понял.
— Картина ваша прекрасна, хотя я ее не видел ранее. Благодарю вас и обещаю, что она будет занимать самое главное место в экспозиции.
— А вот тут начинается просьба, — перебил ученика Василий Васильевич. — Это не просто картина, в ней зашифрована тайна. Один немецкий ученый, Альберт Эйнштейн, придумал формулу вечной жизни. Но он уверен, что мир еще не готов к ней, и надо сказать, я согласен с ним полностью. Мир сейчас рвут на части, и что-то мне подсказывает, что все только начинается.
— Но здесь, в нашей советской стране, скоро все наладится, вот увидите, — сказал Сергей опять неуверенно, и Василий подумал, что это говорит о том, что его ученик тоже начинает разочаровываться в том, что они все вместе натворили.
— Мы можем с тобой долго рассуждать, но повторюсь, это не моя и не твоя тайна. Тот, кто придумал это, просил меня спрятать ее в картине, а я тебя прошу спрятать картину. Она обязательно всплывет в свое время, по крайней мере, ученый в этом был уверен.
— Вы верите в формулу вечной жизни? — спросил Сергей с еле слышимым разочарованием, видимо, боясь обидеть своего учителя вопросом.
— Мы с вами не обязаны верить или не верить, просто должны сделать каждый свое дело. Я нарисовал картину, а вы повесьте ее в дальнем углу темного зала, а лучше вообще спрячьте где-нибудь в запасниках, и все! Я могу на вас положиться? — настойчиво сказал Василий.
— Не сомневайтесь, — ответил Сергей.
— Честно, я не верю, — Кандинский наклонился к ученику и вкрадчиво продолжил, словно уговаривая его: — но представьте на миг, что какой-то диктатор решил жить вечно? Наделенный такой возможностью, он будет делиться ею с теми, кто разделяет его взгляды, другие же люди будут вымирать, и в конце концов мир населят бездушные убийцы, мыслящие и чувствующие одинаково. Как вам такое? Если даже гипотетически эта формула работает, то ей пока рано появляться в нашем незрелом мире.
— Почему я? — вдруг спросил Сергей. — Почему вы решили доверить мне, как вам кажется, такую страшную тайну? Почему вы просто не оставите ее себе и не спрячете в одной из своих столичных мастерских?