Страница 26 из 63
Эрик достал из кармана приготовленную заранее отпечатанную на цветном принтере картину, так как знал, что телефона с собой не будет. Это была яркая, в стиле раннего Кандинского картина: в центре изображен корабль, стоящий у мола, далее виднеются дома, деревья и другие корабли поменьше.
— Нет, — Тамара Верховцева растерянно покачала головой, — это точно не эта картина.
— Совершенно верно, именно с этой картиной произошла ошибка. Потому что не был указан год, когда искусственный интеллект ее проектировал, вернее, был указан неверно, а в случае с Кандинским это очень важно. Василий Васильевич 1910 года и он же 1916 года — это большая разница. Поэтому наша картина — это уже беспредметный Кандинский, который выражает свое творчество через цвета и формы. У Кандинского каждый мазок — это нота, каждый круг, в зависимости от цвета, это мелодия, каждая деталь несет глубокий смысл.
— За работу, ребята, — сказала Даяна Николаевна, вздохнув. — У нас уже десятка. Одно условие, которое должно выполняться стопроцентно — никто не должен оставаться с картиной один на один.
— Почему? — удивилась Тамара.
— Для вашего же спокойствия, — ответила она расплывчато. — Она может свести с ума.
— Что за глупости! — усмехнулся Матвей зло. — Вы просто по-прежнему нам не доверяете. Заперли нас на заводе, без окон и дверей, отобрали телефоны, но вам и этого мало. Куда она денется, эта картина, из вашего бункера.
— Вы подписали договор, — только и ответила Даяна Николаевна.
— Что такое десятка? — не выдержал Эрик и задал тот вопрос, который интересовал, скорее всего, всех, но остальные постеснялись его озвучить.
Но на него Даяна не стала отвечать даже расплывчато, просто молча вышла из комнаты.
Когда все принялись за работу, Эрик решил потихоньку выйти и передать Юлию вопросы, на которые срочно требовались ответы. Надо было узнать, кто такой Лев Вериус и что у него за конфликт с Беляшом, почему Тамара Верховцева может бояться заказчика Рената Валерьевича Островского. И еще про повара Галилея… Но дверь на свободу вновь оказалось закрыта.
— Вы что-то хотели? — спросила его Даяна, словно подкравшись сзади.
— Вы ходите как пантера, — улыбнулся Эрик, но ответной улыбки не получил.
— Вы подписали договор, — напомнила Даяна грубо, — работа только начата. Вы и так подозрительно себя ведете.
— Но зачем такая секретность? В чем причина?
— Вы подписали договор, — упрямо повторила женщина.
Она словно закуталась в свои длинные черные волосы и сейчас была похожа на китайскую принцессу.
— Идите работайте, — сказала Даяна Николаевна и пошла на кухню. Эрик, подумав, пошел за ней, чтобы уговорить выпустить его хотя бы на пять минут, но, застав в кухне странную картину, передумал.
Трясущимися руками хозяйка пыталась принять таблетку, но появление Эрика ее испугало, и таблетка упала и укатилась под шкаф.
— Что вам еще надо?! — закричала она на него, оглядывая пол в поисках таблетки. — Идите уже работайте наконец.
Оскорбившись, он не стал указывать хозяйке, куда именно укатилась таблетка, и молча вышел из столовой. Вместо лаборатории Эрик направился к себе в комнату. У него началась паника. Ему была просто необходима хоть какая-то отправная точка. Все шло не так, как он предполагал. Не хватало Юлия и просто связи, чтоб получить информацию. В его понимании он сейчас был в полном тупике и не нашел ничего лучше, чем полностью погрузиться в холодную воду на одиннадцать минут и одну секунду, как тогда, в детстве, чтобы почувствовать хотя бы направление, куда двигаться.
Услышав из-под воды сигнал секундомера, он выскочил из ванны, и воздух, ворвавшийся в грудь, казалось, разорвал легкие, но Эрик был счастлив. Нет, конечно, он не узнал будущее развитие событий, для этого у него было слишком мало исходных данных. Но он четко увидел еще одну мелочь, которая не вписывалась в события, а согласно закону «белых мелочей», потянув за одну такую, можно распутать весь клубок. Главное было ее увидеть, и у него это получилось.
На данный момент этой мелочью была десятка Месси.
Москва 1920 год
Василий Кандинский смотрел на картину «Корабль у мола», картину, которую он когда-то задолжал одному ученому, и вспоминал, как писал ее в 1916 году.
Тогда он вновь чувствовал приближение беды, как тогда, перед войной в 1913 году в Мюнхене, когда писал «Композицию VI» и вспомнил про странного ученого.
Из Мюнхена он почти сбежал в Москву и ни разу не пожалел, потому что именно здесь он вновь испытал фанфары души. Тогда Василий почувствовал: его давняя мечта скоро воплотится в реальность, он давно хотел написать картину, смыслом которой должна стать радость, счастье жизни или Вселенной. Он вдруг почувствовал гармонию цветов и форм, принадлежащую к этому миру радости. Внешняя и внутренняя Москва стала для него «живописным камертоном». На основе этой радости и была написана одна из лучших его картин. Нет, не так: картина, которая вызывает приступ счастья — «Москва. Красная площадь». Конечно, это ощущение было также и от встречи с той женщиной, которую он ждал всю свою жизнь — Нины Андриевской. И хоть Кандинский был старше ее на двадцать семь лет, он доподлинно знал: они созданы богом друг для друга. Лишь услышав ее голос в трубке телефона, он тут же понял, что это судьба. И пусть его простят и Мари, и Габриэль, но они были лишь частью его ожидания встречи с Ниной.
Василий помнил, как выплеснул переполнявшие его в тот момент чувства на холст, позже назвав картину «Незнакомому голосу». Уже тогда, еще не видя ее, он точно знал, он почувствовал душой, что она — его судьба.
Картина «Корабль у мола», как и просил ученый, была небольшой, кстати, Василий, даже не наводя специально справки, все-таки нет-нет да слышал о нем в кругу ученых и других видных деятелей современности. Все говорили о нем как о гении, и чем дальше, тем чаще и более возвышенным было их восхищение.