Страница 22 из 63
— Меня зовут Галилей, я буду в ближайшее время вашим поваром. Хотелось бы знать, вам все понравилось? Вот, может, кто-то хочет кофе? Я варю прекрасный кофе, уверен, вы такой и не пробовали.
Видимо, приняв молчание за отказ, он поставил кофейную чашку на буфет и продолжил:
— Вообще-то я специализируюсь на итальянской кухне, но обучался в Аргентине. Тут все логично, аргентинская кухня, по большому счету, — это смесь итальянской и испанской с примесью индейских и африканских мотивов. Много мяса, соусы разной степени остроты. Сытность и простота — вот девиз аргентинской кухни. Но тем, кто не ест мяса, если такие присутствуют, не стоит переживать, я знаю множество простых и в то же время питательных блюд из бобовых, а также множество средиземноморских салатов, типа нисуаз и греческого.
Но симпатичному повару лет сорока пяти, которому очень шла его лысина, никто не ответил, все следили за дуэлью взглядов между Львом и Матвеем, где первый нападал, а второй пытался оправиться от шока.
Мюнхен 1913 год
Василий чувствовал, что в воздухе витает война. О ней говорили, о ней шептались, ее предрекали. Он как человек творческий очень точно все это почувствовал и потому все чаще обращался к библейским сюжетам о конце мира.
Вот сейчас на оконном стекле в своей мастерской Кандинский дорисовывал картину на тему всемирного потопа — звери, люди, пальмы, ковчег и буйство водной стихии. Это был так, набросок с прорисованными предметами. Василий не собирался делать из этого большое полотно. Кандинский понимал, чтоб взяться за библейский сюжет, его надо стопроцентно прочувствовать душой, а он пока не понимал, как к этому относиться.
— Разрешите, — услышал Василий голос, и в мастерскую вошел низкорослый мужчина лет тридцати пяти. — Простите, у вас было открыто.
— Всегда, — ответил Кандинский, разглядывая незнакомца. — Я надеюсь, что так мне господь пошлет интересных людей.
— О, сюжет всемирного потопа, — мужчина приблизился к стеклу, на котором Василий почти закончил свою работу, и стал рассматривать. — Интересно, очень интересно. Вот я в Мюнхене проездом, мечтаю встретиться с членом, да что там, с основателем группы «Синий всадник», с тем самым Василием Кандинским, который считается в Германии основоположником абстракционизма и отказался от фигуративной живописи в пользу новых форм. Про которого мне рассказывали, что его цветом и формой руководят новые, прогрессивные теории, а что в итоге я вижу?
— Вы видите, как он пишет на стекле обычную картину с обычным библейским сюжетом и четко прорисованными деталями, — усмехнулся Василий. Он так и не привык к вдруг настигшей его славе, и слова гостя тронули его тщеславие.
Гость повернулся к Кандинскому и протянул руку.
— Разрешите представиться, меня зовут Альберт Эйнштейн. Скажите, а что вас привело к этому сюжету?
— Предчувствие беды, — ответил Василий без колебаний. — Я не могу определиться, как мне к этому относится, как это принять и духовно прожить эту катастрофу. Но самое главное, как я это могу выразить в своих картинах.
— Ну вот смотрите, что мы видим на вашем наброске: грандиозная, объективно совершающаяся катастрофа, но ведь мы с вами знаем, что будет дальше. Катастрофа закончится, и мир, возможно, в тысячный раз начнет все с начала, с чистого листа, пытаясь сделаться лучше предыдущего. Да, у него не получится, но шанс будет, и он постарается его использовать.
— Получается, — Василий как будто что-то понял из слов этого неприметного человека, — обновление мира через разрушения. Как вы там сказали? Грандиозная, объективно совершающаяся катастрофа есть в то же время абсолютная и обладающая самостоятельным звучанием, горячая, хвалебная песнь, подобная гимну нового творения, которое следует сразу за гибелью мира.
Его охватило небывалое волнение.
— Возможно, — только и пожал плечами молодой человек.
— Вот видите, к чему приводят не закрытые двери, вы помогли мне понять сущность конца мира, — воскликнул Кандинский и мокрой тряпкой провел по стеклу.
— Что вы наделали? — изумился Эйнштейн, глядя, как на глазах исчезла картина.
— Мне больше не нужны точные формы, — ответил Кандинский. — Я понял главное, теперь я перенесу сюжет на полотно. Люди будут видеть, чувствовать эмоцию, не зацикливаясь на форме, только через внутреннюю чувственность и духовное познание мира.
— А ведь вы правы, — Альберт Эйнштейн внимательно смотрел на стекло, на котором растеклись предметы, превратившись в голубые волны, розовые, сине-красные пятна, параллельные линии. Сохранившаяся часть лодки вписывалась в весь этот хаос, уже иначе преподнося смысл. — Во всем этом есть большая глубина, чем в точном написании сюжета. Все эти люди, что рассказывали мне про вас, не обманули, вы чертов гений.
Но Василий не отреагировал на похвалу, как это было в начале их разговора, сейчас он занимался более важным делом, которое не сравнится ни с чем в жизни — он творил, перенося свою идею на полотно.
— Вы должны меня выслушать, — сказал тихо Альберт Эйнштейн, подойдя к Василию, который уже вовсю работал над картиной.
Кандинского смутил тон, с которым заговорил посетитель, из шуточно и немного насмешливого он перешел в испуганный и даже растерянный. Поэтому он оторвался от работы, в которую кинулся, как путник в пустыне кидается в оазис, и сказал:
— Слушаю.
— Я ученый, — повторился посетитель, — и сейчас работаю в Цюрихе с коллегой над одним открытием, которое перевернет, мне кажется, многие понятия в науке. Так же я убежден, что человек в состоянии растягивать и сжимать время своей жизни. Я уверен, правда, доказать пока это не могу. Я работаю над идеей, что пространство и время неразрывно связаны в единое целое, эдакое пространство — время, которое может деформироваться массой и энергией. Скорость течения времени зависит от скорости объекта и гравитации. Вот, например, чем быстрее движется объект, чем сильнее его гравитация, тем медленнее для него течет время.
— Занятно, — сдержанно прокомментировал Василий, когда гость сделал паузу, словно обдумывая, что стоит говорить, а что нет.
— Я сейчас буду говорить с вами абсолютно откровенно, потому что вижу, что вы тоже по-другому видите пространство, и это несколько связывает нас. Более того, я хочу, чтоб вы поняли меня и поверили.
Эйнштейн стал ходить из стороны в сторону, больше не смотря на Кандинского, а уйдя внутрь себя, туда, где хранилась его тайна, о которой он пытался сейчас рассказать.