Йоль

Он отстранился, и теперь его толчки стали сильнее, отдаваясь гулким эхом по комнате. Одна рука обхватила меня за талию и притянула к себе, другая вцепилась в плечо, придерживая, не давая упасть вперёд.

— Можно мне не сдерживаться? — выдохнул он, и в голосе звучали и мольба, и предупреждение.

— Я хочу тебя любого, — задыхаясь, ответила я. — Не останавливайся.

И он отпустил последние тормоза. Его движения стали яростными, почти грубыми; каждый толчок заставлял меня кричать от невероятного наслаждения. Внутри разгорался пожар, по жилам растекался жидкий огонь. Я уже не сдерживала звуков, не думала ни о чём, кроме него.

Он прижал меня вплотную к себе, его язык касался шеи, будто пробуя на вкус. Рука с плеча медленно сместилась к горлу, сжимая его, указательный палец скользнул к губам, и я, повинуясь слепому инстинкту, взяла его в рот, начала посасывать.

Это стало последней каплей. Он издал низкий, прерывистый рык, и его движения стали хаотичными, окончательно потеряв ритм. Я почувствовала, как его зубы впились в шею — не сильно, но достаточно, чтобы ощутить острую, сладкую боль, — и мир взорвался в миллионе искр.

Оргазм накрыл меня с такой силой, что я на мгновение потеряла зрение. Всё тело выгнулось в судорогах наслаждения, внутри всё сжималось и разжималось в бешеном ритме. И где-то в этом хаосе я почувствовала, как Фенрир с последним глухим стоном напрягся в финальном спазме, а затем обмяк, прижимая меня к кровати всем своим весом.

Мы лежали так несколько минут — он, всё ещё внутри меня, тяжело дыша мне в шею, а я — совершенно разбитая, погружённая в море приятной истомы. Постепенно дыхание выровнялось, сердцебиение замедлилось. Он медленно выскользнул из меня, перевернулся на бок и увлёк меня за собой. Оказавшись в его объятиях, я почувствовала, как дрожат его руки — от напряжения, от наконец-то сброшенной тяжести самоконтроля.

Он первым нарушил тишину; его голос прозвучал хрипло, но с лёгкой, почти мальчишеской ухмылкой:

— Как хорошо, что ты позаботилась о еде заранее. Иначе мне пришлось бы тебя съесть.

Я слабо фыркнула, прижимаясь щекой к его груди.

— Ешь свои бутерброды. Боюсь, такое во второй раз подряд я вряд ли переживу. К твоим размерам ещё нужно привыкнуть.

Он рассмеялся и потянулся к подносу. Поставил его, между нами, на кровать, затем вернулся, обвивая меня здоровой рукой. Взял один бутерброд и сунул мне прямо в рот.

— Давай, ешь и ты. Не хочу, чтобы моя пара умерла с голоду.

Я откусила, наблюдая, как он сам проглатывает первый бутерброд за два укуса и уже тянется ко второму. В его объятиях, в тепле камина, с вкусом хлеба и мяса во рту меня охватило странное, глубокое чувство покоя. Словно всё, что было до этого — страх, побег, боль — отступило, оставив только эту комнату, этот огонь, этого мужчину.

Он закончил есть, быстро выпил чай и, вытерев руки о салфетку, снова обнял меня (я как раз доедала свой бутерброд), притянув так близко, что я почувствовала, как бьётся его сердце — медленно, мощно, словно барабан в глубине пещеры.

— Спи, — прошептал он, целуя меня в макушку и укутывая в одеяло нас обоих. — Я здесь.

Я закрыла глаза и утонула в его тепле, в его запахе, впервые за много-много лет почувствовав себя в полной безопасности.