Йоль

12

Мы поднялись на чердак. Я замерла на пороге, затаив дыхание. Пространство оказалось огромным, забитый до самого конька крыши, как пещера сокровищ какого-то чудака-отшельника. Воздух был спёртым, пахнущим сушёными травами и старой древесиной, отчего в горле слегка першило. Из единственного пыльного окна под потолком лился мягкий столб света, в котором кружились мириады пылинок. Повсюду громоздились вещи, многие из которых были укутаны в белые покрывала, напоминая призраков, застывших в вечном ожидании.

— Тут негде развернуться, — пробормотала я, медленно озираясь.

Фенрир, не оборачиваясь, двигался впереди, прокладывая путь с ловкостью опытного проводника. Мне пришлось идти за ним впритык, чуть ли не наступая на пятки, и я то и дело ловила себя на том, что разглядываю игру его мышц под тонкой тканью клетчатой рубашки. Проходы между грудами хлама были такими узкими, что я постоянно задевала плечом то резной угловой шкаф, то стопку картин в золочёных рамах. От любого неосторожного движения в воздухе взметались густые клубы пыли, заставляя меня морщить нос и сдерживать чихание.

Я старалась смотреть под ноги и по сторонам, но чердак неудержимо манил моё внимание. Глаза разбегались: вот старый глобус с пожелтевшими материками, вот сундук с откинутой крышкой, из которого выглядывали пожелтевшие кружева, а там — целая коллекция чучел птиц, чьи стеклянные глаза с тоской смотрели в пустоту. Заворожённая на мгновение этими диковинками, я позабыла об осторожности. Моё плечо, повинуясь инерции, легко задело высокую, небрежно сложенную пирамиду из книг в потрёпанных кожаных переплётах.

Сначала ничего не произошло. Лишь верхний толстенный фолиант качнулся, словно нехотя. Потом ещё один. И вот уже вся стопка поползла вниз, тяжело и неумолимо, грозя обрушиться на меня всем своим вековым знанием. Я инстинктивно зажмурилась, подняв руки, ожидая неминуемого удара.

Но его не последовало.

Вместо оглушительного грохота раздался лишь глухой стук, а я оказалась зажата между прохладной стеной и горячим телом Фенрира. Он молниеносно развернулся и накрыл меня собой, приняв на себя основную тяжесть падающих книг. Воздух вырвался из моих лёгких не от боли, а от шока внезапной близости.

Я открыла глаза и увидела его лицо. Очень близко. Мы смотрели друг на друга, и дышали в унисон — часто и сбивчиво. Даже через свитер я чувствовала каждый напряжённый мускул его тела, прижатого к моему. От этого неожиданного соприкосновения голова слегка закружилась.

Его лицо было так близко, что я могла разглядеть мельчайшие детали. Шрам, пересекающий бровь, светлые полосы шрамов на коже, тонкую сеть морщинок у глаз, выдававших ту усталость, которую я раньше не замечала. При первой встрече эти шрамы казались мне отметинами свирепого зверя и, признаться, пугали. Но сейчас… сейчас они были просто частью его. Его уязвимой, обнажившейся частью. Каким бы сильным он ни казался, эти шрамы, должно быть, причиняли ему боль. Я не чувствовала ни страха, ни отвращения. Вместо этого по телу разлилась странная, трепетная теплота. Рука сама хотела потянуться к его лицу — безумное, необъяснимое желание провести пальцами по этим неровным линиям, сгладить боль и, возможно, унять ту тоску, что читалась в глубине его глаз.

Он не спешил отстраняться. Его тело, прижатое к моему, замерло. Пронзительные синие глаза потемнели, став почти чёрными. Взгляд скользнул по моему лицу, задержался на губах. Мне показалось, в нём шла борьба — между страхом и желанием. Желанием прикоснуться ко мне и страхом быть отвергнутым. Его руки, всё ещё впившиеся в стену по бокам от моей головы, сжались так, что костяшки побелели.

Он сглотнул, и это было медленное, почти мучительное движение.

— Элинор, будьте осторожнее, — прошептал он, и его низкий голос прозвучал прямо у моего уха, заставляя всё нутро сжаться.

От этих слов у меня внутри всё перевернулось. Напряжение между нами стало плотным, почти осязаемым, висящим в пыльном воздухе. Его взгляд ещё раз, тяжело и осознанно, скользнул по моим губам, прежде чем он отстранился. Видимо, страх всё же перевесил. Он отвернулся, его спина напряглась, плечи выпрямились, будто он снова облачился в доспехи и стал неприступной крепостью.

— Проходите, здесь впереди посвободнее, — сказал он уже обычным, слегка хриплым тоном и снова двинулся вперёд, теперь аккуратно отодвигая в сторону ящики и стулья, чтобы на меня больше ничего не упало.

Я молча последовала за ним, всё ещё чувствуя на коже жар от прикосновения его тела и дрожь в коленях.

Наконец мы вышли в некое подобие свободного пространства под самым окном, где пыль, подхваченная нашим движением, всё ещё кружилась в солнечном столбе. Фенрир указал на массивный ларец, нечто среднее между сундуком и огромным ящиком, обитым потёртой кожей.

— Вот, здесь всё, что нужно, — произнёс он, подходя и с привычной силой откидывая массивную крышку.

Я приблизилась и присела на корточки, заглядывая внутрь. Оттуда пахнуло воском, сушёными травами и временем. Он извлёк большой венок, сплетённый из тёмных еловых лап и веточек омелы, с несколькими шишками, ловко прикрученными тонкой проволокой.

— Вот это можно повесить на главную дверь, — сказал он, протягивая его мне.

Я взяла венок. Он был колючим и упругим в руках, а его смолистый аромат показался мне густым и праздничным.

— А это что? — я ткнула пальцем в незнакомую мне зелень с серебристым отливом, вплетённую между еловых веток.

— Это полынь. И чертополох, — он указал на другой, колючий элемент. — А это… — его пальцы коснулись нескольких маленьких бронзовых колокольчиков, которые в ответ издали тихий, чистый звон. — Говорят, их звук отгоняет нежелательных гостей.

— Прямо магическая сигнализация, — не удержалась я от лёгкой усмешки. — У вас тут люди суеверные?

— Я бы сказал, это больше традиция, чем суеверие, — ответил он, и в его глазах на мгновение мелькнула тёплая тень улыбки. — Вы разве празднуете иначе?

— Ну, в Деда Мороза я уже давно не верю, но Новый год люблю. Есть в этом празднике что-то тёплое, домашнее, сказочное. Даже если сказка уже не для тебя.

— Взрослым порой не хватает именно чувства сказки, — тихо сказал он, и в его голосе прозвучала неподдельная, затаённая горечь. — В нашей не самой простой жизни уже давно не осталось места волшебству.

— Лучше и не скажешь, — вздохнула я, невольно сжимая в руках колючий венок. — Я уже и забыла, когда испытывала что-то по-настоящему хорошее. Непридуманное.