Страница 6 из 69
Она вышла на своей станции, прошла мимо киоска, где продавали горячий кофе и сладкую выпечку. Запах ванили ударил в нос, и у неё невольно скрутило желудок — от голода и от воспоминаний. Она купила маленький кофе и тёплую булочку с маком. Съела на ходу, обжигаясь. Мак хрустел на зубах, сахар прилипал к губам. Она поймала себя на том, что облизывает губу, и усмехнулась: «Вот она, твоя эстетика после развода».
Дома было тихо. Елена открыла дверь, сняла обувь, повесила пуховик. На секунду замерла в прихожей, как будто проверяя воздух: нет ли там того запаха. Тишина была ровная. Своё.
Она прошла на кухню, включила свет. Кухня была маленькая, но уютная. На подоконнике стоял горшок с розмарином — она выращивала его упорно, хотя розмарин капризный. Рядом — маленькая баночка с сушёными травами: мята, чабрец, зверобой. Она сушила сама — не потому что «лечит», а потому что любит запах. Потому что травы — это память о лете. Потому что иногда достаточно заварить чабрец, чтобы почувствовать: жизнь ещё может быть вкусной.
Она поставила сумку на стол, достала масло, муку, ваниль. Провела пальцем по упаковке масла, как будто это не масло, а обещание.
— Будем жарить блины, — сказала она вслух, чтобы звук заполнил квартиру. — Будем.
В этот момент ей захотелось написать кому-то ещё — не Ладе, не Анне. Кому-то нейтральному. Но писать было некому. И это снова кольнуло одиночеством. Она села на стул, положила ладони на столешницу и посмотрела на свои пальцы. Они были чуть шершавые от работы, ногти короткие, подушечки пальцев — с лёгкими следами ожогов, старых и новых. Кухня всегда оставляет метки.
Елена вздохнула.
В голове всплыло: «А вдруг он прав? А вдруг меня никто больше не выберет?» И тут же — другая мысль, более зрелая, почти злой смех внутри: «А ты уверена, что хочешь, чтобы тебя выбирали как вещь?»
Она подняла подбородок, посмотрела на свою кухню, на розмарин, на банки с крупами, на тетрадь рецептов, лежащую на полке.
Эта тетрадь была её маленькой гордостью. Она собирала туда всё: бабушкины рецепты, свои эксперименты, заметки по тесту, по маслу, по температуре, по специям. Там были даже листочки с конкурсами — она участвовала в любительских кулинарных соревнованиях, когда была возможность. Не ради славы, а ради ощущения: «Я могу».
В одном из последних конкурсов она делала блины. Не простые, а кружевные, тонкие, на кефире с небольшим количеством кипятка, чтобы получались дырочки — как маленькие солнца. Начинки были разные: творог с цедрой, солёная рыба с укропом, грибы с луком, яблоки с корицей. Она помнила, как люди подходили и говорили: «Это вкусно так, что хочется жить».
Она тогда улыбалась, а внутри думала: «А мне бы самой поверить».
Елена встала, включила чайник, достала кружку — свою, новую, купленную после развода. Белая, с надписью «СВОЯ». Она выбирала её долго, стояла в магазине и чувствовала себя глупо, но всё равно купила. Потому что иногда тебе нужны простые якоря.
Чайник зашумел. Она достала мёд, открыла крышку, вдохнула густой сладкий запах. В этом запахе было что-то успокаивающее. Как обещание, что впереди всё-таки будет светло.
Телефон снова завибрировал. На экране высветилось: «Анна».
Елена улыбнулась чуть шире.
— Да, — ответила она.
— Слушай, Лен, — Анна говорила быстро, будто боялась, что её перебьют. — Я завтра приеду. И я уже купила сметану. И варенье. И ещё — я нашла офигенные свечи с запахом… как это… «дым костра и ваниль». Я не знаю, зачем нам свечи, если у нас будет костёр, но они были на скидке, а скидки — это святое. И вообще, Лада сказала, будет что-то… странное.
— Лада всегда странная, — сказала Елена, и это было сказано без упрёка. Скорее с нежностью. Потому что странность Лады была их общим спасательным кругом.
— Я не против странного, — заявила Анна. — Я против скучного. А скучное у нас было достаточно. Всё. Завтра я приеду, и мы будем сжигать всё лишнее. Ты только, пожалуйста… — Анна вдруг замолчала на секунду, и голос у неё стал мягче. — Ты только не думай, что ты виновата. Ладно? Ты нормальная. Ты хорошая. Ты… ты вообще лучшая. Ты понимаешь?
Елена почувствовала, как у неё защипало в глазах. Она быстро моргнула, чуть прикусила губу — чтобы не расплакаться прямо в трубку.
— Понимаю, — тихо сказала она. — Спасибо.
— Вот. Всё, до завтра. И, Лен… — Анна хмыкнула. — Я с собой привезу такие штаны, чтобы прыгать через костёр. Потому что я, конечно, не суеверная, но если есть шанс перепрыгнуть и оставить за спиной прошлое — я перепрыгну, даже если там будет не костёр, а бухгалтерия.
Елена рассмеялась — впервые за день так, что стало тепло в груди.
— Договорились, — сказала она. — Завтра.
Она положила телефон, прислонилась лбом к холодильнику и закрыла глаза.
Тепло металла под лбом было смешным и странно утешительным. Она стояла так пару секунд, а потом выпрямилась.
— Я теперь только своя, — сказала она снова, уже громче. И в этих словах было не унылое одиночество, а право. Право принадлежать себе. Право не отдавать себя тому, кто не умеет держать.
Она поставила чашку с чаем на стол, открыла тетрадь рецептов и нашла страницу с блинами. Провела пальцем по строчкам. Пахло бумагой, ванилью и чабрецом. За окном, где-то далеко, кто-то смеялся. Где-то на кухне соседей звякнула посуда. Мир продолжал жить.
Елена посмотрела на дату в телефоне. Масленичная неделя начиналась завтра.
Она вдруг почувствовала — почти физически — как внутри неё что-то сдвигается. Не надежда, нет. Скорее готовность. Как перед тем, как замесить тесто: сначала ты просто стоишь над миской, смотришь на муку, на яйца, на молоко и думаешь: «Ну давай». А потом берёшь венчик и начинаешь. И уже нельзя остановиться, потому что жизнь — это движение.
Елена поставила чай, достала из шкафа большую миску, протёрла её чистым полотенцем, хотя она и так была чистая. Просто потому, что ей нужно было сделать жест. Начать.
Завтра они поедут на дачу. Будет снег под ногами, будет дым костра, будет смех, будет чучело, которое они сожгут — как символ того, что больше не держит. Будут блины — солнечные круги — и, может быть, впервые за долгие месяцы Елена почувствует не боль, а вкус. Настоящий вкус жизни.
Она закрыла тетрадь, взяла кружку и сделала глоток. Чай был горячий, чуть терпкий. Обжёг губу. Елена тихо фыркнула, как будто сдувала выбившийся из косы локон, и пробормотала себе под нос:
— Ну что, Елена… ты хотела новый цикл? Держись. Только, пожалуйста, без сюрпризов.