Страница 7 из 69
Глава 2.
Глава 2
Анна всегда занимала место в пространстве честно.
Не протискивалась бочком с виноватой улыбкой, не втягивала живот, не делала вид, что она «тут случайно и ненадолго». Она входила — и воздух вокруг принимал её, как принимает широкую реку мост: не спрашивая, «не слишком ли», а просто потому, что так устроено. И если кто-то пытался сделать из этого проблему, Анна вежливо, даже почти ласково, умела показать: проблема — не в её теле.
Проблема в чьих-то головах.
Она выросла круглой. Мягкой. Тёплой. Той самой девочкой, к которой зимой тянулись ладони одноклассниц — «дай погреться», а летом просили обнять, потому что «ты такая уютная». Слово «уютная» долго было для неё комплиментом. До тех пор, пока в нём не услышалось скрытое: «…но не желанная».
В детстве Анна ещё не знала этого оттенка. Она знала другое: запах маминых духов — резкий, сухой, как школьный коридор. Тонкий стук каблуков по линолеуму. И голос, который всегда звучал будто на шаг впереди, будто мама торопилась жить и тащила за собой всех остальных.
— Анна, подтянись. Плечи. Спина.
— Мам, я не…
— Не спорь. Ты девочка, ты должна быть аккуратной.
«Аккуратной» у Анны получалось только одно: почерк. Буквы она выводила как надо — ровно, красиво. Потому что буквы не говорили ей: «ты лишняя».
С девяти лет мама начала покупать ей «правильные» вещи. Не те, что нравились Анне, а те, что «скрывают». Кардиганы. Тёмные водолазки. Юбки ниже колена. Анна любила яркое — красное, жёлтое, синее — а ей приносили чёрное и говорили:
— Ты должна быть стройнее визуально.
Анна в такие моменты поджимала губы, чтобы не расплакаться. Она вообще не любила плакать при людях. У неё лицо становилось пятнистым, глаза опухали, и мама потом говорила:
— Ну что ты разнюнилась? Ты же не маленькая.
Анна запоминала эти слова телом: в груди сжималось, в горле вставал ком, ладони начинали липнуть. И она училась улыбаться. Широко. По-доброму. Так, чтобы никто не видел, как внутри ей стыдно за собственную плоть.
Первая диета случилась в двенадцать. Мама назвала это «заботой».
— Просто чуть меньше сладкого, — сказала она, ставя на стол тарелку с отварной куриной грудкой и огурцом. — И всё. Ничего страшного.
«Ничего страшного» было в том, что Анна смотрела на курицу, и ей хотелось плакать, потому что она мечтала о бабушкиных оладьях. Ничего страшного было в том, что в школе девочки ели булочки и смеялись, а Анна жевала яблоко и считала укусы, потому что ей сказали: «не больше половины».
Она выдержала ровно три дня. На четвёртый ночью пришла на кухню босиком, открыла холодильник и съела половину кастрюли гречки прямо из-под крышки, холодной, с кусочком масла, которое кто-то оставил для завтрака. Масло растаяло на языке, и Анне стало так хорошо, что она замерла, прислонившись лбом к холодной дверце холодильника. А потом услышала, как щёлкнул выключатель в коридоре.
Мама стояла в дверях кухни в ночной рубашке, с тенью под глазами, и смотрела на Анну так, будто та её предала.
— Ты опять… — сказала мама тихо. — Ты же обещала.
Анна застыла с ложкой в руке. У неё горели уши. Пальцы задрожали.
— Я голодная, — выдохнула она. И это было не оправдание — факт. Детский, голый факт.
Мама вздохнула, как человек, которому «не повезло».
— Нельзя так. Нельзя быть слабой. Ты же понимаешь, как на тебя смотрят?
Анна тогда впервые поняла, что на неё действительно смотрят. И что её тело — не просто тело. Оно — повод для чужого мнения.
С тех пор она знала калорийность продуктов лучше, чем расписание уроков. Могла на автомате прикинуть «сколько это в граммах». Могла смотреть на пирожное и думать не «вкусно», а «опасно». И парадокс был в том, что чем больше она боялась еды, тем сильнее еда становилась её утешением.
К шестнадцати Анна научилась быть смешной. Это было её оружие. Она бросала шутки так быстро, что люди не успевали заметить, как ей больно. Смех делал её «своей» в компании, смех снимал неловкость, смех делал так, что на неё не смотрели как на тело — на неё смотрели как на человека, который умеет поднять настроение.
Но вечером она всё равно возвращалась домой, закрывала дверь, снимала джинсы и вставала перед зеркалом в майке. Смотрела на себя — на мягкий живот, на полные бёдра — и спрашивала без слов: «Почему я не такая?»
Она не была «непривлекательной». У Анны были большие глаза, длинные ресницы, красивые губы — чуть пухлые, мягкие. У неё была кожа, которая легко румянилась, и от этого она выглядела живой. Но мир любил худое. И Анна это знала.
Первый мальчик, который ей понравился по-настоящему, был из параллельного класса. Высокий, с вечным выражением «мне всё равно». Он однажды сказал ей на перемене:
— Ты классная.
Анна потом весь день ходила как будто под солнцем, даже в пасмурную погоду. Вечером она стояла у плиты, помогала бабушке жарить картошку и улыбалась так, что бабушка прищурилась:
— Влюбилась?
Анна фыркнула:
— Не смеши.
Но да, влюбилась.
Через две недели этот мальчик пошёл гулять с девочкой, у которой были тонкие ноги и прямые волосы до талии. Анна узнала об этом из сторис, как это обычно бывает: ты листаешь ленту, и внезапно твоё сердце падает куда-то в пятки.
Она тогда не устроила драму. Она просто написала ему: «Ты говорил, что я классная». А он ответил:
«Ты классная, но я не хочу отношений. Ты же понимаешь».
Анна не понимала. И это было самое унизительное: ты стоишь посреди своей комнаты, в руках телефон, глаза мокрые, и ты не понимаешь, что такого в твоём теле, что оно делает тебя «не для отношений».
Потом были другие. Кто-то говорил: «Ты такая домашняя». Кто-то: «Ты такая надёжная». Кто-то даже сказал: «С тобой как-то спокойно». И ни один не сказал: «Я хочу тебя».
Анна научилась смеяться над этим. Училась годами. Шутки стали ей бронёй, но под бронёй кожа всё равно оставалась чувствительной.
Перелом случился не от красивых слов и не от «самопринятия» из блогов. Перелом случился от усталости.
Однажды, уже взрослой, Анна сидела в кабинете у врача — обычный осмотр, ничего серьёзного. Врач, мужчина лет сорока, пролистал анализы и сказал, не поднимая головы:
— Вам бы похудеть. Тогда всё было бы лучше.
Анна подняла бровь. У неё на губах уже стояла привычная улыбка — «да-да, конечно». Но вдруг внутри что-то щёлкнуло.
— Скажите, — очень спокойно спросила она, — а вы когда последний раз видели мои анализы? Они нормальные.
Врач поднял глаза, чуть раздражённо.