Страница 5 из 69
Но блины — это не просто еда. Это круг. Солнце. Дом. И, если уж говорить честно, это ещё и её язык любви. Она умела утешать тестом.
Она вышла с работы в полшестого. На кухне бистро было жарко и шумно. Она отстояла смену почти без передышки: днём пришёл банкет на двадцать человек, вечером — пара капризных гостей, которые хотели «как в Италии, но не слишком жирно». Елена улыбалась так, будто у неё в жизни всё прекрасно, и одновременно в голове держала температуру соуса, время на запекание и то, что у официантки Оли, кажется, снова слезятся глаза — и надо будет спросить, что случилось.
На кухне в такие моменты нет места для собственного горя. Ты или собираешься, или сгораешь. Она собиралась.
Когда наконец сняла фартук, вытерла руки, убрала волосы под шапочку и вышла на улицу, холод ударил в лицо так, что она невольно вдохнула резко — и тут же засмеялась коротко, без звука: «Ну привет, реальность».
Шапку натянула глубже. Пуховик застегнула до подбородка. В сумке лежали две упаковки хорошего сливочного масла, пакет муки, маленький пакетик ванильного сахара, баночка мака и… странная штука — деревянная лопатка с выжженным узором, которую она купила на ярмарке месяц назад. Просто потому, что красивая. Просто потому, что в руках лежит приятно. Как талисман. Дурацкий, но свой.
Сумка была тяжёлая. Плечо тянуло. Елена поправила ремень, чуть наклонив голову, чтобы не зацепить косой воротник. Косы у неё действительно были — густые, тёмные, ниже лопаток. Она их заплетала почти автоматически, как часть себя. После развода хотела отрезать. Уже стояла у зеркала с ножницами, прикусив губу. Потом посмотрела на своё отражение, на свои глаза — усталые, но упрямые — и сказала вслух:
— Нет. Это не он заберёт.
И заплела косу снова.
Телефон завибрировал в кармане. На экране высветилось: «Лада».
Лада была из тех женщин, которые не спрашивают «ты как?», потому что это пустое. Она спрашивает: «Ты ела? Ты спала? Ты в порядке настолько, чтобы не наделать глупостей?» И если ты отвечаешь «да», она всё равно слышит «нет».
Елена на секунду улыбнулась уголком губ, нажала ответ.
— Я вышла, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал бодро.
— Я слышу по голосу, что ты вышла не только из работы, но и из себя, — тут же ответила Лада. На фоне у неё что-то гудело, наверное, улица или аэропорт — у Лады всё время были дороги. — Ты где?
— На проспекте. Иду к метро.
— Ты масло купила?
Елена на секунду прикрыла глаза: Лада умела попадать в точку. Масло — это было важно. Масло — это было символом. Масло — это было «мы всё равно будем жить».
— Купила, — ответила она. — Два брикета.
— Молодец. Слушай, я нашла… — Лада сделала паузу. — Нет, стоп. Я не скажу по телефону. Скажу завтра на даче. Ты только не смейся сразу, ладно?
— Лада, если ты опять нашла какую-нибудь… — Елена запнулась и сдержала слово «ерунду». Она слишком хорошо помнила, как Лада один раз привезла ей «оберег на новую судьбу» в виде медной пуговицы и заставляла держать её в кармане. Тогда Елена смеялась. Теперь ей было не до смеха, но Ладе — можно. Ладе иногда надо позволять быть странной, потому что в этой странности она спасает людей.
— Не «какую-нибудь», — обиженно протянула Лада. — Это… это очень интересно. И очень по теме. И вообще, я хочу, чтобы ты в эту Масленицу выдохнула. Поняла?
Елена сжала ремень сумки, почувствовала, как пальцы чуть дрогнули.
— Я хочу выдохнуть, — тихо сказала она. — Правда хочу.
— Вот. И поэтому завтра. Анна тоже будет. Я уже ей написала, она сказала: «Я приеду, и если надо — буду держать чучело за ноги». Я не знаю, что она имела в виду, но звучит многообещающе.
Елена хмыкнула — вот это было уже по-настоящему смешно.
— Анна — это отдельный феномен, — сказала она и почувствовала, как в груди чуть отпускает.
— Ты тоже феномен, — отрезала Лада. — Просто ты пока не в курсе. Всё, я на связи. И, Лен… — голос у Лады стал чуть тише, почти серьёзным. — Не думай о нём. Не позволяй. Он уже не имеет права жить у тебя в голове.
Елена молча кивнула, хотя Лада этого не видела. И сказала ровно то, что за последние месяцы повторяла себе как заклинание:
— Я теперь только своя.
— Вот. Это я хотела услышать. Всё, до завтра.
Связь оборвалась. Елена убрала телефон, вдохнула и пошла дальше.
Проспект был шумный, люди спешили, кто-то ругался в пробке, кто-то смеялся. Елена шла в потоке, но чувствовала себя чуть отдельно — как будто вокруг все живут обычной жизнью, а у неё внутри есть ещё одна, невидимая. В ней она всё ещё иногда видит тот запах на подушке. В ней она всё ещё иногда просыпается ночью и думает: «Почему?» В ней она всё ещё иногда смотрит на себя в зеркало и ловит ту самую мерзкую мысль: «Может, правда я… не такая?»
Она останавливалась у витрин и смотрела на отражение. Сегодня отражение было простое: женщина в пуховике, с косой, с чуть покрасневшими щеками от холода. Не худышка. Не «идеальная». Но и не «запущенная», как он сказал. Просто живая. С мягкими щеками, с округлыми плечами, с руками, которые умеют удерживать горячий противень. С глазами, в которых усталость перемешана с чем-то упорным.
Она поймала себя на том, что стоит слишком долго, и усмехнулась.
— Ну давай, Елена, — пробормотала себе под нос. — Стоим, смотрим, как будто там, за стеклом, выдадут новую жизнь со скидкой.
Рядом прошла девушка в короткой куртке, тонкая, как тростинка, и Елена автоматически напряглась. Мозг вспыхнул: «Худая». Сердце кольнуло, как иглой. Но потом она заметила, что эта девушка кашляет, плечи у неё дрожат, лицо бледное, и она натягивает шарф почти до глаз. Не «тростинка», а замёрзший человек.
Елена вдруг почувствовала злость — не на ту девушку, а на саму систему, которая заставляет женщин мерить себя чужой линейкой.
— Да пошло оно, — сказала она очень тихо и пошла дальше, чуть быстрее.
Метро встретило её тёплым воздухом и привычной давкой. На эскалаторе она стояла, держась за поручень, и в этот момент вспомнила: когда-то они с мужем тоже стояли так. Она держалась за поручень, он — за её плечо. Тогда ей казалось, что это навсегда.
Теперь она держалась сама.
И в этом было что-то страшное — и одновременно правильное. Потому что она наконец-то чувствовала границы. Чувствовала себя. Впервые за долгое время.