Страница 80 из 92
Шею рвет удушье. За закрытыми веками становится темнее. Сам мрак мнет под себя
все мое сознание. Распарывает его колючими тенями в лохмотья, оголяя до оторопи.
Она
приехала.
— Пропускай. Пусть идет одна, — слышу его довольный голос и открываю глаза,
встречаясь с ледяным взглядом напротив. Петров убирает рацию за пояс. — Добавим драмы в наш
боевик. Хочу нервов и соплей. Не ее. Твоих, Шишкин. Переходить дорогу серьезным дядям не
стоит. Сдохнешь. Но сначала будешь смотреть. Как я когда-то, когда ты Настеньку мою
красавицу не отдал мне. Обещаю, шоу будет красочным. Громким.
Мычу в ответ. Вгрызаясь зубами в вонючую мокрую тряпку во рту. Крошу его яростью
в глазах, обещанием мести. Дергаюсь на стуле, но он крепко стоит. Все мои потуги не обладают
физической мощью, не могут его достать, размозжить ему череп, вырвать хребет.
Шипение рации. Предвестник новых жутких подробностей, которые не должны были
случиться. Она не должна быть здесь. Она же умная, так какого хрена заявилась сюда?
Безумная. Стрельнутая. Прибить бы ее! Предупредить! Втемяшить в ее мозг проваливать! Спасать
себя. Это разборки мужиков. Не ее. Последняя надежда теплится на ее прошлом. На том ублюдке,
которого я грохнул.
Она. Не зайдет. В подъезд.
Не сможет.
Ведь никогда не могла.
Годами боролась с этим, но не смогла справиться с этим.
Не зайдет.
Варвара.
Пока еду по вбитому в навигаторе адресу, высчитываю шансы на оптимистичный
конец. Могут ли эти два слова стоять рядом? “Оптимистичный” и “конец”. Вспоминаю нашу с
Захаром историю в мельчайших деталях. Даже когда мы ругались, когда я разгромила его
квартиру и уехала, уверенная в его предательстве, даже тогда не было такого отчаяния. Мантра
“все будет хорошо” в голове так и не сформировалась. Я не верю в нее. Как и она в меня.
Мысленно уже вижу безжизненного Захара. Утопающую в скорби себя на его теле.
Те-ле. Какое уродливое, горькое, грязное слово.
Захар никогда не будет просто телом. Я не приму такую реальность. Никогда. Мой
свет, моя жизнь, моя любовь, отец моих будущих детей — да. Тело без жизни — нет.
Я не смогу его похоронить. Подбородок дергается. Во рту скапливается слюна. Не
смогу оплакивать. Я просто не вынесу этого. Как и мириться с его потерей и ждать, когда
время затянет раны. Снова любить? Зачем? Если я уже люблю. Больше жизни. Так странно, всегда
думала, что это романтическая глупость — что может быть важнее собственной жизни? До того,
как чуть не потеряла Шишкина в Аршане. Лавина. Медведь. Уже тогда я знала: не смогу без
него. Не хочу без него. Пусть это какая-то форма шизофрении, ненормального слияния с
партнером, дурость, да что угодно, но нет. Нет! Бью ладонью по рулю. Черт! Больно-то как!
Трясу рукой.
— Нет, — говорю себе вслух. — Или вместе, или никак.
Дорога похожа на минное поле. Яма на яме. Местами вспученный грунт с разжеванным
и выплюнутым асфальтом стоит колом, как назло у самых больших дыр. И даже высокая посадка и
большие колеса не позволяют проскочить препятствия на скорости более девяноста километров в
час. А потом и вовсе некогда асфальтированная дорога превращается в грунтовое бездорожье.
Сначала замечаю на обочине одну машину, старую темно-серую легковушку с
тонированными окнами. Чуть дальше — вторую, тоже не первой свежести, но уже что-то похожее
на джип. Номеров нет ни на первой, ни на второй. Меня ждут. То, что внутри машин есть люди,
даже не сомневаюсь.
Когда впереди появляется знакомый черный Land Cruiser без номеров, вместо того,
чтобы сильнее испугаться, я вдавливаю педаль газа в пол, прыгая вместе с машиной по
гравийке. Открываю правое окно у пассажирского сиденья, чтобы меня было хорошо видно и с
поднятым средним пальцем на минимальном расстоянии между машинами сношу уроду боковое
зеркало под шаркающий звук металла и тут же правой рукой хватаюсь за руль, выравнивая курс
на виднеющуюся трехэтажку.
Мелкая пакость хоть немного придает бодрости, потому что чем ближе я подъезжаю к
финальной точке на карте, тем сильнее меня начинает колотить от неизбежности конца.
Готовность пасть смертью храбрых, отдав жизнь за любимого, не уходит, но
становится нервной, гремучей смесью из отчаяния, ужаса, жалости к нам обоим и сожалений, как
много мы не успели, как ничтожно мало были вместе. Мне всего двадцать пять. Я не увижу
племянницу. Не надену белое платье и не кину Даше букет невесты. Не увижу слез родителей на
моей свадьбе. Не рожу ребенка. Мам, пап, простите, я была такой глупой, что не проводила с
вами больше времени. Марьяшка. Все лицо сводит болезненной судорогой и я чувствую, как ноют
сросшиеся после переломов ребра. Как легким снова не хватает кислорода.
Я останавливаюсь у старого дома. На улице темнеет. Поднимаю глаза вверх и сквозь
лобовое стекло зачем-то обращаю внимание на торчащий шифер на крыше, местами выбитые и
заколоченные досками окна.
Заброшенный одинокий дом, словно забытый властями, выглядит нелепо на фоне
пустыря с остатками строительного мусора как после сноса домов. Рядом с подъездом здоровый
черный мерседес. Марку машины идентифицирую только по фирменному лейблу компании на
радиаторной решетке.
Хорошо, что у Захара тоже тонированные окна и меня не видно. Я беру в руки
пистолет и несколько секунд смотрю на него. Куда его прятать? Я же в порванном на заднице
латексном комбинезоне! Ни карманов, ни складок, ничего, кроме небольшой сумочки. Идти в
наглую с пистолетом в руке? Даже не сомневаюсь, что подельники Петрова скорее вынесут мне
мозги, чем допустят к нему с оружием и рискнут главарем.
Что же делать? Взгляд снова падает на сумочку. Идти к бандитам с сумочкой? Да
кто в здравом уме на это пойдет? А кто сказал, что я в здравом уме? Прикинусь глупой овцой с
дамской сумочкой. Пистолет кое-как в нее входит.
Хочу улыбнуться, но лицевые мышцы как под сильнейшей анестезией. Не слушаются.
Выключены. Выхожу из машины и запинаюсь о свою же ногу на каблуке. Иду на одеревеневших
ногах, стукаясь носками ботинок о камни. Но нос поднимаю высоко. Размахиваю сумочкой. Когда
прохожу мимо агрессивно-люксовой машины, мне приходится повернуться к ней спиной, открыв