Страница 121 из 123
ЭПИЛОГ
А эта тайна жгла меня изнутри. Каждый день. Каждый раз, когда ты спрашивала о нем. Каждый раз, когда улыбалась его портрету.
Лотти всхлипнула. Звук был тонким, детским, таким, каким он был, когда ей было семь и она боялась грозы.
— Я поверила доктору...
— Тише.
— Я поверила, что ты... что ты… — задохнулась она слезами.
— Тише, милая.
— Я так виновата, — ее голос дрогнул.
— Нет.
Я взяла её лицо в ладони. Кожа была тёплой, влажной от слёз. Я смотрела в её глаза — свои же глаза, только моложе, только наивнее — и чувствовала, как внутри что-то рвётся, тихо, беззвучно.
— Нет. Виновата не ты. Вовсе не ты. Твоей вины тут нет, — убеждала я ее, глядя в ее глаза.
— Я ревновала тебя, — прошептала Лотти, сжимая губы. Слёзы текли по ее лицу.
— Тебя просто обманули. Меня тоже обманули. Ничего страшного не случилось, — утешала я.
— Я ненавидела тебя за то, чего ты не делала.
— Но ты была моей дочерью. И даже если бы ненавидела меня по-настоящему, я все равно любила бы тебя.
Она заплакала. Тихо, беззвучно, как плачут люди, которые давно разучились кричать.
Я снова обняла её. И в этот миг почувствовала такое счастье, что от него стало больно. Физически больно — как от удара в грудь. Как от слишком яркого света, к которому отвыкли глаза.
Я держала свою дочь. Свою девочку. Моё золотоволосое солнышко.
Пусть во сне. Пусть на несколько минут. Пусть после смерти. Но держала.
— Мама, — прошептала Лотти.
— Что, милая? — прошептала я. Каждое ее слово было бесценным. Каждая ее слезинка была сокровищем.
— Не уезжай из поместья, — прошептала она, вытирая слезу.
Я замерла.
— Останься с ними.
Я погладила её по спине. Чувствовала, как под пальцами движутся лопатки, как она дышит.
— Я останусь. Обещаю. Я не брошу твоего сына, — прошептала я, чувствуя, как у меня дрожат руки.
Она отстранилась и покачала головой. В её глазах снова блеснули слёзы.
— Нет. Ты не поняла.
— Что, милая?
— Соглашайся.
— На что? — растерянно спросила я.
Лотти сжала мою руку. Её пальцы были тонкими, прохладными, но живыми.
— На предложение.
Я перестала дышать.
— Нет… — испуганно прошептала я.
— Да, мамочка, — кивнула Лотти, шмыгая носом, как в детстве.
— Лотти...
— Я хочу, чтобы мой малыш был счастлив, — произнесла она.
Она говорила быстро, будто боялась не успеть. Будто время уже начало таять вокруг неё, как воск свечи.
— Я не хочу другую маму для него. Чужую женщину. Она не будет любить его так, как умеешь любить ты.
Слёзы снова сорвались с её ресниц.
— Кто-то должен позаботиться о них.
— Ты же сама ревновала, — прошептала я, растерявшись окончательно от ее слов.
Лотти опустила глаза.
— Я была глупой.
— Нет.
— Была. Испуганной. Отравленной чужими словами. Мне казалось, что если ты войдёшь в комнату, все сразу увидят тебя. Не меня. Только тебя. Потому что ты всегда была очень красивой.
Она слабо улыбнулась. Уголком рта. Так, как улыбалась, когда была совсем маленькой и стеснялась собственной радости.
— А теперь я понимаю... Я просто хотела быть такой же, как ты.
Я не выдержала и снова прижала её к себе. Её волосы щекотали мне подбородок. Её дыхание было тёплым у моей шеи.
— Я хочу, чтобы ты была рядом с ними, — прошептала она, обнимая меня так же крепко, как я её. — Я знаю, как сильно ты будешь любить его. Как будешь ругать за грязные коленки. Как будешь украдкой подкладывать конфеты под подушку.
Я всхлипнула.
— Помнишь, как мы играли в прятки? — спросила Лотти, а её лицо прояснилось.
— Помню.
— Ты всегда делала вид, что не можешь меня найти, — заметила она с улыбкой, вытирая слёзы.
— Конечно.
— А я думала, что очень хорошо прячусь.
Я рассмеялась сквозь слёзы. Звук получился ломаным, хриплым, но настоящим.
— Ты пряталась за одной и той же шторой.
— Зато красивой.
Я поцеловала её в лоб. Кожа была прохладной, с лёгким запахом сандала, фиалки и жасмина.
— Очень красивой. Ты даже прятаться умела красиво. Как леди!
Лотти улыбнулась. Потом улыбка дрогнула.
— Поэтому я хочу, чтобы ты осталась. И вышла замуж за Лагерта.
Мир вокруг нас словно стал тише. Солнечный свет на полу побледнел. Воздух сделался тонким, прозрачным.
— Только...
Она вдруг посмотрела на меня совсем по-детски. Испуганно. Так смотрела, когда в семь лет боялась, что я забуду про чаепитие у кукол, на которое меня пригласили в детскую.
— Меня не забывайте, хорошо?
— Милая...
Голос мой сорвался. Я почти не могла говорить от слёз.
— Мы никогда тебя не забудем, — шептала я.
— Обещаешь?
— Клянусь, — простонала я, понимая, что не хочу, чтобы этот сон заканчивался.
— И ему скажи.
— Скажу.
— И малышу, — прошептала Лотти, выдыхая мне в плечо.
— Каждый день. Он будет знать, что ты его мама. Обещаю.
Лотти кивнула. Потом медленно поднялась. Я увидела, что её платье стало светлее, прозрачнее, сквозь ткань проступал солнечный свет.
— Мне пора.
Я схватила её за руку. Пальцы были прохладными, почти невесомыми. Сердце испуганно дёрнулось. Нет, пожалуйста… Не надо…
— Нет. Подожди.
Она уже становилась прозрачнее. Свет проходил сквозь её волосы, сквозь её руки, сквозь всё.
— Подожди, милая! Как ты хотела назвать сына?
Лотти улыбнулась. Тихо. Светло. Так, как улыбаются только перед тем, как уйти навсегда.
— Я напишу.
— Нет! — закричала я, опомнившись.
Я потянулась к ней.
— Лотти!
Но пальцы прошли сквозь воздух.
Она таяла.
Растворялась в солнечном пятне на полу. Как дым. Как туман. Как всё, что я теряла в этой жизни.
— Лотти!
Я проснулась от собственного крика.
Горло было сухим, саднящим, будто я кричала часами. Подушка была мокрой. Лицо тоже. Я села рывком, задыхаясь, не сразу понимая, где нахожусь.
Тёмная комната. Тусклый свет камина, отбрасывающий длинные пляшущие тени на стены. Одеяло, сбившееся у ног. Простыня липла к телу, холодная от пота.
Кресло рядом с кроватью было пустым.
— Лотти...
Я спустила ноги на пол. Пол был холодным под босыми ступнями. Сердце колотилось так, будто я бежала. В висках пульсировало, во рту стоял металлический привкус.
Я не думала. Не рассуждала. Просто схватила халат, накинула его поверх ночной сорочки, сунула ноги в домашние туфли и выбежала из комнаты.