Страница 122 из 123
Коридоры мелькали один за другим. Тусклые светильники на стенах, длинные тени, запах дерева и воска. Лестница казалась такой бесконечной. Каждая ступень отзывалась глухим ударом в грудной клетке. Холл. Дверь.
Холод ударил в лицо. Ночь пахла мокрой травой и землёй. Где-то далеко, за верхушками старых вязов, глухо и лениво прокатился гром. Воздух был тяжёлым, насыщенным, с той самой предгрозовой плотностью, от которой закладывает уши.
Я побежала к семейному кладбищу за домом.
Трава была мокрой, тяжёлой. Подол халата сразу намок, холодная вода просочилась к щиколоткам. Туфли скользили по земле, холод пробирался до костей, до самого мозга. Я бежала, и волосы хлестали меня по лицу, и дыхание рвалось клочками, и внутри что-то кричало — не голосом, а всем телом.
Я слышала за спиной шаги.
Быстрые. Тяжёлые. Те самые, которые я научилась узнавать — бесшумные, когда он хотел, и тяжёлые, когда спешил.
Но не остановилась.
Не могла.
Могила Лотессы темнела среди других плит. Белый мрамор, серый от ночной сырости, с той самой надписью, что она въелась в сетчатку.
Я добежала до неё и остановилась, тяжело дыша. Руки упали на колени, я согнулась, хватая ртом воздух.
На камне не было ничего.
Ни куклы. Ни брошки. Ни следа.
Только мокрая плита, тёмная от ночной сырости.
Я смотрела на неё и чувствовала, как реальность возвращается. Жестокая. Холодная. Пустая.
Сон. Просто сон.
Игра измученного мозга, отравленного лекарством и горем. Попытка сердца простить себя. Я закрыла рот ладонью.
— Нет...
Кто-то накинул мне на плечи шаль. Тёплую. Сухую. Пахнущую камином и им — тем самым дымным, терпким ароматом, который теперь был для меня запахом его присутствия.
— Что случилось? — Лагерт повернул меня к себе. — Аннарита, что? Я просто вышел к ребенку. Он капризничал. Решил проверить… А потом вижу, как ты бежишь на улице…
Его руки легли на мои плечи. Крепко. Но осторожно. Я чувствовала, как его пальцы дрожат — едва заметно, но я чувствовала.
— Она мне приснилась, — прошептала я, сама не веря собственным словам.
Он замер.
— Лотти приснилась мне, — добавила я, кусая губы.
Лицо генерала изменилось. Совсем немного. Мышца на скуле дёрнулась, губы сжались тоньше. Но я увидела. Боль. Ту самую, которую он прятал за слоями мундира и приказов.
Он притянул меня к себе, и я уткнулась лбом в его грудь. Ткань рубашки была тёплой, влажной от дождя. Под ней билось сердце — слишком медленное для человеческого, слишком тяжёлое.
— Она просила... — начала я и не смогла договорить.
Горло сжалось.
— Тише, — послышался шелест его голоса.
Он обнял меня. Одной рукой — за плечи, другой — за затылок, прижимая мою голову к своей груди. Я слышала, как он дышит. Ровно. Глубоко. Так, как дышат, когда пытаются не заплакать.
— Просто сон, — прошептала я. — Наверное, просто сон.
Лагерт молчал.
Я закрыла глаза, а потом открыла, глядя на могильную плиту, как вдруг увидела тонкие светлые линии. Словно кто-то провёл пальцем по влажной пыли.
Я резко отстранилась.
— Погоди… — прошептала я, присматриваясь к плите.
— Что?
— Там… — я не знала, что ответить. Сердце гулко забилось в груди.
Я подошла ближе. Колени ударились о землю и мокрую траву. Сердце перестало биться. Совсем. На одну длинную, страшную секунду.
На камне было написано одно слово. Тонко. Неровно. Будто маленьким пальчиком.
“Мориор”.
Я коснулась букв. Они были настоящими.
Влажная пыль разошлась под моей рукой, оставив на пальцах холодный, липкий след.
— Я напишу… — прошептала я, вспоминая сон.
Голос Лотти прозвучал в памяти так ясно, будто она стояла рядом. Так же тихо. Так же светло.
Я медленно опустилась на колени. Трава была холодной, мокрая ткань прилипла к коже.
— Его зовут Мориор, слышишь! Она хотела его так назвать! — закричала я, не веря своим глазам. — Она сказала, что напишет… Слышишь? Она написала!
Лагерт подошёл и присел рядом. Я слышала, как скрипнула ткань его брюк, как он тяжело выдохнул.
— Что?
Я смотрела на надпись сквозь слёзы. Буквы расплывались, дрожали, но оставались на месте. Настоящие.
— Она так хотела назвать сына, — произнесла я уже спокойней. — Она во сне сказала, что напишет имя. Я не думала, что она напишет его здесь…
Он долго молчал.
Потом протянул руку и осторожно коснулся первой буквы. Так бережно, будто боялся стереть последний след жены.
— Мориор, — повторил он хрипло. — Мориор Моравиа… Красиво.
И в этом имени вдруг стало столько боли, столько любви, столько прощания, что я закрыла глаза. Мориор…
— Это всё? — тихо спросил он. А я все еще была поглощена мыслью, что это не сон. И не чья-то злая шутка. Что это правда. Я правда разговаривала с ней.
Я повернулась к нему.
Дождь начинал моросить снова. Мелкие капли ложились на его волосы, на ресницы, на мои руки. Холодные. Живые.
— Нет.
Он поднял взгляд.
Я сделала вдох. Воздух был тяжёлым, пахнущим землёй и мокрой листвой. Сердце дрожало, как птица, запертая в груди.
— Она просила сказать тебе «да».
Лагерт не пошевелился. Только смотрел на меня. Очень долго. Так, будто боялся поверить услышанному. Так, будто если он моргнёт, слова исчезнут.
— Аннарита...
— Я не знаю, как жить с этим, — прошептала я. — Не знаю, как не чувствовать себя виноватой. Не знаю, как не бояться, что однажды мне покажется, будто я заняла её место.
Я посмотрела на плиту. На имя, написанное тонким невидимым пальцем.
— Но она просила.
Голос сорвался.
— И я больше не хочу жить так, будто любовь к живым предаёт мёртвых.
Лагерт закрыл глаза.
Впервые за всё время я увидела, как по его лицу проходит боль, которую он больше не пытается скрыть. Мышцы на челюсти напряглись, потом расслабились. Где-то в глубине его серых глаз блеснуло что-то — не слёзы, драконы не плачут, но что-то очень близкое к ним.
Я всхлипнула.
Он поднял руку и коснулся моей щеки. Очень осторожно. Его пальцы были горячими — слишком горячими для человека, и от этого прикосновения по коже побежали мурашки.
— Мне нужна женщина вместо Лотессы. Мне не нужна замена.
Он помолчал. Капля дождя скатилась с его ресницы и повисла на кончике.
— Мне нужна ты.
Я закрыла глаза. Слёзы покатились по его пальцам. Тёплые. Солёные.
— Тогда... — прошептала я. — Да.
Он не сразу понял. Или понял, но боялся поверить.