Страница 92 из 98
Рельсы закрывают нас по грудь. До человека в камышах шагов сорок. Он уже поднялся на полотно со свёрнутой за спиной верёвкой и красной жестяной лампой в руке.
Седых вскидывает винтовку, но я успеваю коснуться его локтя.
— Ближе. Второго выстрела может не быть.
Человек идёт вдоль внешней стороны рельса, не пригибаясь. Шум состава укрывает его лучше темноты. Он останавливается, открывает заслонку, кладёт на шпалы узкую красную полосу, садится на корточки. Начинает привязывать лампу к низкому столбику.
Седых стреляет с двадцати шагов.
Пламя у ствола бьёт мне по глазам, дальше я работаю в зелёном отпечатке. Японца разворачивает, но он не падает, он остаётся на одном колене и лезет рукой под полу.
Наган выходит сам. Куда идёт первая, я не вижу. Вторая тоже неизвестно куда, зато после неё человек садится набок и заваливается, его пистолет стреляет в насыпь уже из лежащей руки.
Убил его Седых или я, мы не узнаем ни сегодня, ни потом.
Лампа гаснуть не хочет. Стекло выдержало падение, красный свет продолжает гореть у него под животом, проступая сквозь куртку тёмным пятном.
Мы бросаемся к полотну. Над выемкой уже поднимается светлое облако пара. Седых хватает мёртвого за воротник, я за пояс. Тело тяжелее, чем должно быть, оно ещё тёплое сквозь мокрое сукно. Голова дважды ударяется о шпалы, после второго удара изо рта вываливается язык и тянется по щебню, собирая угольную пыль.
Красную лампу я швыряю в сторону. Она лопается о камень. По воде растекается керосин, короткий язык огня успевает лизнуть камыш и захлёбывается.
Со стороны стрелки начинается стрельба. Нечаев выпускает два патрона с коротким промежутком, за ним отвечает Власов.
— Назад через трубу.
Седых ныряет первым. Я оборачиваюсь на грохот. Паровоз выходит из выемки чёрной стеной, по бокам цилиндров мечется пар, над буферным брусом качается белый круг с красным крестом.
У самого входа в трубу Седых останавливается.
С восточной стороны в воду спрыгивает японец, обошедший Кудрина вдоль насыпи. Штык цепляет камень над плечом стрелка, высекает искру. Седых пробует развернуть винтовку, ствол упирается в свод.
Японец бросает своё оружие, обеими руками хватается за ремень и валит Седых в воду. Он оказывается снизу, лицо уходит в чёрную жижу, сапоги бьют по кладке и опоры не находят.
Я стреляю почти вплотную и попадаю в кого-то из двоих.
Под сводом выстрел бьёт по ушам так, что дальше я работаю в вате. Разглядеть здесь ничего нельзя, поэтому я щупаю рукой и нахожу сперва чужую спину, тёплую и напряжённую, потом мокрую и обмякшую, тогда упираюсь в неё сапогом и отталкиваю. Тело переворачивается. Из воды доносится звук, с каким наливают в узкое горло.
Седых садится под сводом, кашляя чёрной водой. Губа рассечена о кладку, передний зуб обломан. Глаза следят за мной осмысленно.
— Вставай. Потом выплюнешь.
К стрелке мы выбираемся за несколько секунд до поезда.
Кудрин лежит у рычага, прижав ладонь к уху. Верхний край уха оторвала пуля, кровь сбегает по шее под воротник. За шпалами Нечаев передёргивает затвор. Власов сменил место, стреляет теперь из-под товарной платформы.
Передний японец уже добрался до рычага, молоток валяется рядом, пальцы тянут наружу железный палец, на котором всё держится. Шубин высовывается из будки и бьёт прикладом по кисти. Человек отдёргивает руку и поднимает винтовку, но Нечаев стреляет раньше, и стреляет с шести шагов.
Я успеваю увидеть только то, что на белый рычаг летит что-то тёмное и мелкое.
Падая, японец наваливается на рычаг всем весом и выбивает то, что не сумел вытащить. Железо уходит вперёд, подвижный рельс отходит от неподвижного на ширину двух пальцев.
Двух пальцев довольно, чтобы поезд ушёл не туда.
Шубин видит это одновременно со мной, бросает фонарь Кудрину и ползёт к пути, хотя поезд уже заполняет всю выемку. На середине его бьёт в бедро, но он не падает. Он прыгает на здоровой ноге и добирается до места тремя уродливыми скачками, то, что он ранен, я понимаю только по этим скачкам.
— Штырь!
Седых находит его в крови у рычага, бросает. Железо не долетает, звякает о рельс, падает между шпалами.
Паровоз ревёт.
Машинист видит людей на пути, тянет свисток, регулятор не закрывает. Тормозить поздно. Дай он тормоз сейчас, паровоз всё равно войдёт в остряк раньше, чем колодки схватят весь состав, а вагоны дольше останутся под огнём.
Я подхватываю железку и бегу к Шубину.
До паровоза шагов пятьдесят. Щебень уходит из-под сапог, старая царапина на колене простреливает при каждом шаге, а в голове стоит одно, что бежать по путям навстречу поезду мне не приходилось ни разу за две жизни. Шубин обеими руками прижимает рельс к рельсу. Рук для того, чтобы вставить палец, он себе не оставил.
Палец входит наполовину и встаёт. Шубин резко поворачивает голову.
— Камень!
Под железом сидит зажатый кусок щебня. Я выбиваю его каблуком, палец проваливается до головки, и Шубин наваливается сверху грудью.
Мы скатываемся с насыпи, когда буферный брус закрывает небо.
Земля под животом превращается в частую дрожь, каждая шпала отдельно ударяет по рёбрам. Колёса проходят так близко, что головка рельса на мгновение прогибается вниз и снова поднимается.
На первых вагонах белые полотнища с красными крестами. Несколько японских винтовок продолжают стрелять, стёкла лопаются, за одним окном мелькает перевязанная голова. Потом с восточной стороны резко свистят три раза. Огонь по вагонам обрывается, переносится на насыпь, где лежим мы.
Пуля пробивает доску над лицом Власова. Он не поднимается, пока не минует последний вагон.
В открытом тамбуре сестра в белом переднике держится одной рукой за поручень, другой тянет на пол мальчика лет восьми. Он упирается ладонью в полотнище с красным крестом. Смотрит он не на неё, а на мёртвого японца у рычага. Потом сестра сдёргивает его вниз, пустая дверь уходит в темноту.
В прежней истории этот поезд умещается в одну строку про санитарный состав, беженцев, огонь у Пуландяна, поднятый знак Красного Креста и рывок на север. Там строка эта не пахнет паром, ничего не говорит о мальчике, которому потом придётся объяснить увиденное самому себе.
Я лежу на щебне, пока последний вагон не уходит в темноту, и ещё какое-то время после этого.