Страница 98 из 98
Теперь стены нет, зато есть пули, что, в сущности, честнее.
Я ползу.
Нечаев успевает снять человека у северного камня, прежде чем ответная пуля входит ему в спину. Я хватаю его за ремень, тащу, упираясь коленями в щебень, и ремень ранца лопается. На землю падает свёрток писем.
До укрытия один шаг. До писем два.
Я протаскиваю Нечаева первый шаг, возвращаюсь за бумагой, и в этот момент Власов ползёт к нам. Пуля пробивает ему левую руку, но правой он успевает схватить Нечаева за ворот, Кудрин берёт унтера за пояс, и втроём мы утаскиваем его за валун, когда фитиль исчезает под плитой.
Нечаев открывает глаза и смотрит на свёрток у меня в руке.
— Возьму, — говорю я.
Заряд срабатывает, грохот проходит по долине и возвращается с обоих склонов, а потом отвечает камень. Нижняя плита уходит внутрь, верхняя срывает за собой землю и обломки, белая пыль закрывает японцев на востоке, а там, где лежал выступ, открывается узкий проход к южным кустам.
Люди идут через него, не разбирая, кто кого несёт. Левберг стоит у края, считает вслух, дойдя до места Шатрова, повторяет предыдущее число. Зимин уходит с западного склона последним, пятясь и стреляя по вспышкам.
Японцы бьют через пыль. Одна пуля входит Аргузину в правое плечо, он перекладывает винтовку в левую руку и продолжает командовать, пока начальник станции получает пулю в икру. Медная табличка выпадает у него из кармана, телеграфист возвращается под огонь, прячет её за пазуху, затем подхватывает начальника, потому что у каждого человека есть предел разумного, а за ним начинается казённое имущество.
Нечаева выносим за кусты, где склон падает в сухой овраг. Патронную сумку и сапоги забирают живые, Власов закрывает ему лицо запасной портянкой, сверху кладут семь камней. Грачёв остался у насыпи, Шатров лежит под обвалом, Черняев у станции, и начальник станции повторяет фамилии, пока телеграфист заучивает их на слух, чтобы потом перенести на бумагу без ошибки.
Овраг ведёт на юг. За спиной свистят, но преследователи не спускаются следом, потому что новый проход узок, а Левберг оставил у входа последний заряд. Аргузин идёт сам, правая рука привязана к ремню, левой он держится за Левберга, и по этому сцеплению сразу видно, кто из них командует.
К полудню мы поднимаемся на хребет. Внизу проходит железная дорога, возле путевой будки стоят две дрезины и паровоз с одним вагоном, а люди у насыпи носят русские фуражки, что после ночи кажется подозрительной уловкой.
Седых снимает с ремня пряжку, кладёт на камень и ловит солнце. От будки отвечают зеркалом, потом снизу кричат, требуя назвать часть.
— Разведывательная партия Квантунского укреплённого района, — отвечает Аргузин.
К нам поднимаются стрелки с носилками. Их офицер представляется штабс-капитаном тринадцатого полка и говорит, что ищет отряд с утра, хотя по его лицу видно, что найти живых он рассчитывал меньше всего.
— В Дальнем получили копию вашей передачи из Артура. Пуландян ответил до разрыва провода, после чего нас выслали искать вас по южной дороге.
Я отдаю ему дощечку. Штабс-капитан считает зарубки, поворачивает к свету кривое колесо и уже не улыбается.
— Передки?
— Четыре. Колонны разделились у западной дороги, одна идёт к югу, другая к северу. На берегу остались шаланды, значит, высадка продолжается.
Он зовёт ординарца, диктует записку и отправляет его вдоль полотна на юг. Лошадь уходит галопом, хотя дорога здесь ровная, и стук копыт ещё долго движется рядом с нами.
— Что в Дальнем? — спрашивает Аргузин.
— После вашей передачи из Артура приказали усилить Цзиньчжоускую позицию. Тринадцатый полк и два батальона четырнадцатого уже грузятся, на перешеек везут орудия, патроны и проволоку. «Енисей» ставит заграждение у Талиенвана, канонерки переходят к Дальнему. Сам город готовят к обороне.
Я смотрю на рельсы. В прежней жизни по ним уходили русские части, оставляя японцам исправный порт, но теперь южнее стоит русский паровоз, присланный за нами, а в его вагоне лежат ящики с патронами для позиции, которую ещё не сдали.
— Удержат? — спрашивает Зимин.
Штабс-капитан снимает фуражку, вытирает лоб рукавом и не торопится отвечать.
— Теперь у них есть чем драться. Остальное выяснится на месте.
С юга доносится гудок. Ему отвечает второй, дальше, со стороны Дальнего, и между двумя звуками помещается всё, чего мы не знаем о завтрашнем дне.
Письма Нечаева лежат у меня за пазухой. На конвертах написан Ляоян, ключ от артурского стола бьёт по бумаге при каждом шаге, а до ближайшего почтового вагона остаётся меньше версты.
Стрелки поднимают раненых. Аргузин показывает на дорогу к путевой будке, мы начинаем спускаться к паровозу, пока дым Дальнего остаётся впереди.