Страница 97 из 98
Первую версту проходим без выстрела. Дважды слышим копыта и ложимся ниже гребня, пока разъезды проходят по дороге так близко, что один всадник кашляет, а другой ругает лошадь и бьёт её ремнём по шее. Голоса уходят к западу, мы поднимаемся, и никто не говорит о том, что на обратном пути они могут выбрать другую дорогу.
Перед рассветом местность сжимается в узкую долину. Железнодорожная насыпь перегораживает её с юга, под полотном темнеет каменный водосброс в человеческий рост, а справа от него склон упирается в слоистый выступ, за которым начинаются кусты южной стороны.
Аргузин посылает вперёд двух охотников. Первый возвращается и докладывает о следах пяти человек, прошедших к северу после дождя, обратных следов он не нашёл. Второй появляется на западном склоне, поднимает руку и падает между кустами.
Выстрел доходит позже.
Следующая пуля бьёт в камень перед Аргузиным, вся долина разом обнаруживает, сколько в ней мест, с которых удобно стрелять вниз.
— К склонам.
Японцы лежали над водосбросом. Переднего они пропустили, дождались, пока середина отряда втянется между откосами, и открыли огонь, когда отступать стало не легче, чем идти вперёд.
Зимин ведёт казаков на западный склон. Нечаев, Власов, Кудрин и Седых занимают камни у северного входа, Левберг оттаскивает сапёров к насыпи, а раненые остаются на дне, где пули с обоих склонов встречаются чаще, чем хотелось бы.
Стрелков почти не видно. Они меняют место после каждого выстрела, оставляя вместо себя пыль на камне, качнувшуюся ветку или лицо, которое успеваешь заметить, когда уже поздно поднимать винтовку.
Казак на носилках получает вторую пулю в бедро. Древко ломается, человек падает, ругается на тех, кто нёс его плохо, начальник станции вместе с телеграфистом тащит носилки к стене, сохраняя вид людей, которым всё это полагалось делать по должности.
С западного склона кричит Зимин.
— Трое над трубой. У южного выхода ещё люди.
С севера отвечают свистки. Погоня идёт по нашему следу, не торопясь, потому что торопиться теперь должны мы.
Левберг рассматривает восточный откос, потом ползёт к слоистому выступу и возвращается с серой пылью на лице.
— Два ящика под нижнюю плиту. Если склон ляжет как надо, откроется проход к южным кустам.
— А если не как надо? — спрашивает Аргузин.
— Тогда закроется этот.
— Сколько времени?
— Десять минут.
— У вас семь.
Левберг усмехается, зовёт Шатрова с Пахомовым и ползёт к выступу, таща за ремень цинковый ящик. Второй ящик сапёры толкают перед собой, и по звуку железа о камень японцы быстро понимают, где лежат заряды.
На северной дороге появляются преследователи. Двое занимают камни у входа, остальные расходятся по склонам, и за первым десятком выходит второй.
— Подпустить до шестидесяти, — говорю я. — Нечаев держит левый камень, Кудрин куст, Седых офицера.
Японцы ложатся на семидесяти шагах. Их офицер машет вперёд, но сам не встаёт, и это разумно с его стороны, хотя Седыху такой разум не нравится.
— Огонь.
Три винтовки говорят почти вместе. Японец у левого камня переворачивается на спину, перед кустом взлетает земля, офицер садится и отползает за край дороги, прижимая локоть к боку. Ответный залп сдирает пыль с валуна над моей головой, мелкая крошка сыплется за ворот, в борозде перед носом муравей бросает сухое крыло, над которым трудился, должно быть, всё утро.
Винтовка Кудрина не закрывается. В патронник набилась каменная крошка, Нечаев отдаёт ему своё оружие, берёт неисправное и достаёт шомпол, по-прежнему сердясь из-за пустяка, будто мы лежим на стрельбище и испорченная винтовка способна опозорить роту.
Пуля входит ему под правые рёбра.
Он садится, удивлённый скорее невежливостью, чем болью, и выпускает шомпол. Я подползаю, разрезаю гимнастёрку, вижу тёмную кровь без пузырей и не нахожу выхода. В Ленинграде я перевязал достаточно людей, чтобы узнавать раны, на которые не стоит тратить добрые слова.
— Ложитесь и прижмите ладонью.
— Винтовка готова.
— Кудрин её взял.
— Тогда всё в порядке.
Нечаев опускается за камнем, продолжая держать ладонь на боку, словно может приказать крови остаться внутри.
Грачёв тем временем слезает с кобылы. Один из казаков ранен на западном склоне и не может подняться, поэтому Грачёв добирается до него, берёт под мышки и тянет к насыпи. Повязка у него на животе темнеет, левая нога волочится, но раненый казак ещё тяжелее и от этого, вероятно, становится важнее.
— Оставь его, — кричит Зимин.
Грачёв то ли не слышит, то ли уже сделал выбор и не желает портить его разговором. Нечаев успевает выбить крошку из винтовки Кудрина и стреляет в японца, который поднялся на колено, тот падает, однако успевает нажать.
На груди Грачёва появляется маленькое отверстие. Он проходит ещё шаг, потом садится рядом с казаком, которого тащил, и смотрит на меня без всякого удивления, когда я подползаю.
— Доска у вас?
— У меня.
— Передки не забудьте.
— Помню.
Грачёв переводит взгляд на казака. Тот дышит, часто и зло, как человек, которого всё ещё можно донести, убедившись в этом, Грачёв закрывает глаза и больше ничего не спрашивает.
У выступа загораются фитили, Шатров поднимается на колено, чтобы столкнуть ящик глубже под плиту, и пуля входит ему в затылок. Он падает на заряд, Пахомов сбрасывает тело и тянет товарища за ремень, а Левберг, уже доползший до укрытия, возвращается помогать.
— Фитиль, — говорит Пахомов.
Огонь ползёт по чёрному шнуру, от него до ящика остаётся меньше аршина. Левберг хватает Шатрова за сапоги, Пахомов тянет за ремень, но ранец цепляется за камень так прочно, точно мёртвому выдали последний приказ и он решил исполнить хотя бы этот.
Левберг перерезает лямку. Тело остаётся у плиты, они с Пахомовым ползут назад, а Аргузин уже снимает людей со склонов и поднимает раненых, потому что семь минут закончились для всех сразу.
Нечаева за камнем нет.
Он дополз до северного края и стреляет, после каждого выстрела опуская лоб на приклад. За ним поднимаются преследователи, в долину возвращается офицер с перевязанным боком, а между мной и Нечаевым остаётся два аршина открытой земли.
— Назад, — кричу я.
Он не поворачивается.
В Ленинграде между мной и Мишкой лежал кусок стены. Правая рука касалась края его одеяла, до самого мальчика оставалось два аршина, тогда стены было не сдвинуть.