Страница 96 из 98
Глава 23
Канава ведёт на запад ещё двести шагов, потом вода кончается, камыш становится ниже колена, и впереди открывается поле, по которому при луне можно считать кочки. Станцию закрывает насыпь, однако рыжий отсвет над пакгаузом виден и отсюда, а свистки доносятся сразу с трёх сторон, точно японцы уже успели разделить ночь между собой.
Аргузин останавливает людей перед краем поля. Седых проходит вдоль канавы, касается ладонью каждого плеча и возвращается с числом, которое никому не нравится.
Двадцать семь.
— Черняева нет, — говорит Аргузин.
Двух охотников оставляли у угольного штабеля, чтобы они стреляли редко и из разных щелей. Один добрался до нас с пулей в руке, Черняев должен был идти следом, но канава за спиной пуста, если не считать воды, медленно стекающей с чьего-то сапога.
— Сколько прошло?
— Четыре минуты.
У маслобойни я велел ждать потерявшегося семь минут. Тогда число записали в приказ без спора, потому что всякий приказ хорош, пока не приходится оставлять по нему знакомого человека. Теперь в оставшихся трёх минутах помещаются Черняев, японский разъезд и поле без единого укрытия.
— Ждём, — говорю я.
Зимин смотрит на восточный край поля, где темнота время от времени сдвигается, хотя ветра нет.
— Они подойдут раньше.
— Возможно.
— Тогда зачем ждать?
— Приказ был мой.
Аргузин ничего не добавляет и отводит людей глубже в камыш. Стрелки ложатся у края, сапёры держат ранцы между коленями, чтобы железо не звенело, а начальник станции всё ещё сжимает медную табличку от северной стрелки, словно за неё с него спросят после войны.
Первая минута проходит за дыханием. Во вторую сапог вспоминает воду, набранную у станции, и начинает хлюпать при каждом движении. На третьей становится слышно, как Кудрин водит языком по сломанному зубу.
С востока бьют три винтовки. Пули идут высоко, срезают верхушки камыша, и Аргузин поднимает один палец, показывая, сколько осталось.
На поле появляется человек. Он выходит севернее трёх сосен, делает несколько шагов и падает, потом ползёт, прижимая локоть к боку и не выпуская из правой руки дощечку Шубина.
— Свои, — хрипит Грачёв, когда мы втягиваем его в канаву.
Под поясом гимнастёрка пропитана кровью, на сапоге налип уголь, а на дощечке появились новые зарубки. Четыре глубокие, семь коротких и кривое колесо, которое человек в здравом уме принял бы за детский рисунок, но у войны редко находится бумага получше.
— Шубин ушёл?
— На санитарном составе.
Грачёв кивает, будто получил всё, что ему причиталось, и протягивает дощечку Аргузину.
— После вас подошли четыре шаланды и два буксира. Выгрузили лошадей, передки, ящики. Конные ушли к станции, к каменному мосту и на западную дорогу.
Я разрезаю ткань вокруг раны. Пуля вошла сбоку, выхода нет, живот пока мягкий, и из трёх этих сведений обнадёживает одно, но Грачёв следит не за моими руками.
— Карту дайте.
Аргузин расстилает её на сухом берегу. Грачёв отмечает мост, две фанзы и дорогу, по которой обошёл пеших, палец у него дрожит и оставляет на бумаге кровь, зато линии выходят точными.
Север занят у моста, а вдоль железной дороги идут пешие. На запад ушли два разъезда, между ними пока остаётся проход к югу.
— Черняева видел? — спрашивает Аргузин.
— У угля. Потом пакгауз закрыл.
Семь минут заканчиваются, в тот же миг Аргузин сворачивает карту, и никто не смотрит назад, когда он приказывает выходить в поле.
Черняев знает место сбора и южную дорогу. Если выбрался, пойдёт за нами, а если не выбрался, возвращение его не поднимет. Я повторяю это про себя, пока передний человек ползёт между кочками, потом повторяю ещё раз, потому что с первого раза разумные слова обычно не помогают.
Почва после дождя держит плохо. Начальник станции падает на колено, телеграфист подхватывает его за локоть, а Грачёва ведут между двумя охотниками, пока левая нога не перестаёт слушаться. Зимин сажает его на раненую кобылу и затягивает стремя короче, чтобы сапог не волочился по земле.
За грядой карта снова ложится на землю. Восточнее высаживается армия Оку, к северу от нас стоит её передовой заслон, западные разъезды ищут железную дорогу. Выход остаётся один, и он ведёт к Цзиньчжоу, Талиенвану и Дальнему.
— Они пойдут туда же, — говорит Зимин.
Аргузин просит разложить, куда двинутся колонны после Пуландяна. Местность он знает лучше меня, но на этой карте его интересуют не дороги, а движения, которых ещё не было.
Ответ лежит на карте рядом с кровавым следом Грачёва. Цзиньчжоуский перешеек запирает Квантун, за ним стоят Порт-Артур и Дальний с его причалами, кранами, углём и железнодорожными мастерскими. Получив этот порт, японцы смогут выгружать осадные орудия прямо на готовую набережную, не получив, будут кормить две армии через мелководный берег, где каждая шаланда зависит от ветра, прилива и русского корабля, которому хватит смелости выйти в море.
В прежней жизни на позиции останутся четыре тысячи человек, пока дивизия будет стоять в тылу. Потом бросят орудия, оставят Дальний, японцы войдут туда без боя, получив вместе с городом то, что русские рабочие строили несколько лет.
Прежняя жизнь уже ошибается в деталях. На её карте «Петропавловск» лежит на дне, Макаров мёртв, «Енисей» погиб на собственной мине, а «Асама», «Касаги» и «Такасаго» прикрывают перевозки. Теперь Макаров жив, оба русских корабля на плаву, четырех японских нет, и на север по испорченной нами дороге не пройдёт ни один состав.
Я провожу пальцем по линии железной дороги у Пуландяна, хотя настоящего пути севернее станции больше нет.
— Думаю сначала Оку двинется к перешейку, — говорю я. — Часть сил повернёт на север, к Ляояну, однако без Дальнего осада ему обойдётся дороже. Наше донесение должно попасть в порт раньше его передовых частей.
— Значит, идём в Артур? — спрашивает начальник станции.
— В Дальний.
Аргузин складывает карту и прячет её под гимнастёрку.
— Южная дорога проходит под железнодорожной насыпью. До неё пять вёрст. Раненых ставим в середину, лошадей ведём в поводу. Кто отстанет, знает направление.
Грачёв смотрит на дощечку, которую я несу за пазухой.
— Глубокие зарубки не перепутайте. Это передки.
— Не перепутаю.
— Шубину покажете.
— Покажу.