Страница 91 из 98
Глава 22
Второе стекло лопается почти сразу за ним, по стене проходит очередь сухих ударов, с полки над аппаратом сыплются стеклянные изоляторы, один из которых не разбивается, катится по полу и останавливается у сапога Аргузина. В комнату тянет холодом через выбитые рамы, к запаху горячего шеллака от аппарата примешивается пороховая гарь с улицы.
Телеграфист дважды прижимает ключ. Электромагнит молчит, вслед за последними точками из-под рычага ползёт чистая белая полоска. Он наклоняет к ней голову, слушает эту пустоту дольше, чем нужно человеку, чтобы всё понять, только потом проводит пальцами по виску.
— Северный провод оборвали.
— Южный жив?
Он перебрасывает штепсель, нажимает и ждёт, из чёрного корпуса доносится слабый щелчок, за ним второй.
— Артур слышит.
— Передавайте последнее. Пуландян обстрелян с востока. Санитарный идёт без остановки. После его прохода станцию оставляем.
Начальник станции дёргает со стены план путей, кнопка не выходит, бумага рвётся у северной стрелки. В руке у него остаётся угол с двумя синими линиями, на который он смотрит секунды три, прежде, чем сунуть в карман.
— Людей у меня всего двадцать три, считая семьи. В рабочий вагон влезут. Лошади не влезут.
— Люди поедут. Лошади послужат уже тем, кто останется.
За дверью бьёт винтовка Зимина. Из пакгауза выскакивает Седых, пригибается под окнами и втаскивает в коридор часового, у которого с оторванного мизинца кровь идёт по кисти в рукав. Но другой рукой он держит винтовку и требует вернуть его к воротам.
Аргузин выходит на крыльцо, не поднимая головы над перилами. Восточная окраина потеряла цвет, каждая винтовочная вспышка на мгновение вырезает из темноты то изгородь, то угол фанзы, то колесо брошенной телеги, только стреляют оттуда редко, нащупывая окна и людей у полотна. На стены патронов не тратят, из чего следует, что человек, который там распоряжается, тоже считает патроны.
— Зимин держит восточный двор. Мои охотники берут пакгауз и угольные штабеля. Левберг готовит северную стрелку. Стужев, ваши и Шубин. Южная горловина. Пока санитарный не пройдёт, стрелку не отдавать.
— После прохода?
— Отходите к водокачке. Не увязните в своём участке.
Нечаев, Власов, Кудрин и Седых собираются в коридоре раньше, чем я договариваю фамилии. Шубин снимает с гвоздя зелёный сигнальный фонарь, проверяет фитиль и прячет огонь за заслонкой. Но смотрит при этом не на вспышки в полях, куда смотрят все остальные, а на тяги, уходящие от семафорного рычага под платформу, потому что до призыва он служил на дороге и знает, что здесь ломается первым.
— Южный открыт. Перебьют тягу, крыло ляжет как угодно. Машинист в темноте разбираться не станет.
— Тогда увидит фонарь. Веди к стрелке. Там решишь, где его поднять.
Мы выходим задней дверью и перебегаем к угольному складу, под ногами хрустит чёрная крошка, которая поднимается и садится на губы, отчего во рту делается горько и вязко. Власов задевает плечом весы, железная чаша качается на цепях, с востока отвечают двумя выстрелами. Пули наугад проходят по крыше со звуком палки, которую быстро ведут вдоль рифлёного железа.
До южной стрелки меньше двухсот саженей, весь этот путь просматривается с огородов, поэтому Шубин ведёт нас водоотводной канавой, где идти приходится сильно согнувшись, по щиколотку в жиже. Вода находит дырку в правом сапоге за первые двадцать шагов, набирается внутрь, потом нагревается от ноги, от этого делается почти терпимой.
Южная горловина начинается у каменной трубы под насыпью. Рядом будка путевого сторожа, перед ней белеет рычаг стрелки под тяжёлой скобой.
Шубин опускается возле тяг, шарит ладонью под щебнем и показывает мне свежую светлую царапину на железе, а под ней палец, на котором всё держится, выбитый наполовину. Ещё несколько ударов молотком отделят рычаг от остряков, тогда стрелку станет можно перевести прямо у рельса, одними руками, не подходя к будке.
— Наши могли задеть? — спрашивает Седых.
— Наш человек сперва снял бы скобу.
Пока мы смотрели на окна, к пути уже подползали, даже приготовились переправить поезд на другой путь.
Кудрина и Седых я оставляю у трубы, Нечаева кладу справа за штабелем старых шпал, Власова отправляю левее, к неглубокой канаве, а Шубин занимает будку и ставит фонарь на пол, чтобы зелёный свет не выдал его раньше времени.
— Огонь по моей команде или когда полезут к рычагу. По полям не стрелять. Их там сильно больше, чем наших патронов.
Нечаев устраивает щёку на прикладе. Дерево холодное, он морщится, когда засохший бинт цепляет воротник.
— У рычага узнаем хотя бы одного.
Наган упирается рукоятью в нижнее ребро, набравшая воды кобура тянет ремень вниз. Я отстёгиваю клапан, провожу большим пальцем по краю барабана и нахожу на месте все семь патронов, хотя два, истраченные ночью у фонаря, заменил ещё у кумирни, знаю это точно.
Поезд свистит ближе, под протяжным звуком уже различается частый стук колёс, ровный и далёкий.
Из-за изгороди на востоке появляется человек, который к стрелке не бежит, а переползает от борозды к борозде, замирая там, где сухая ботва закрывает плечи. Второй держится дальше и левее. Третьего не видно вовсе, хотя в канаве временами шевелится камыш против ветра.
Станцию они не штурмуют. Они терпеливо режут ей руки по одной, на такое дело у них есть вся ночь.
Передний добирается до насыпи, но остаётся за кучей щебня. В сумерках видна фуражка и кисть, которой он ощупывает землю. Следом на камень ложится молоток с короткой рукоятью.
Шубин поднимает голову над нижним краем окна. Я прижимаю его плечо, показываю на канаву. Там мелькает ещё одна фигура, уходящая не к нам, а южнее, навстречу поезду.
Красный фонарь у полотна заставит машиниста тормозить в выемке, а разобранный стык за поворотом он увидит тогда, когда тормоза станут бесполезны. Что именно несёт человек в камышах, мне неизвестно, зато известно, куда он идёт и зачем.
— Кудрин, остаёшься со стрелкой. Седых со мной. Шубин готовит зелёный.
— Аргузин велел держать горловину, — шепчет Нечаев.
— Поэтому не ждём, пока её обойдут.
В трубе вода доходит до щиколотки. Свод заставляет согнуться вдвое, под ладонями скользит слизь, рука срывается дважды. На середине темнота полная. Звук поезда пропадает. Остаются капли, собственное дыхание, еще шорох крысы, которая мечется впереди, не находя выхода.
На западной стороне насыпи мы выбираемся в сухой арык.