Страница 83 из 98
Глава 20
Меня будит лошадь.
Состав идёт под уклон, удары колёс на стыках редеют, в промежутки между ними пролезает звук, которому в вагоне взяться неоткуда. Одна из вьючных жуёт удила, коротко и деловито, с перерывами на выдох, от этого звука я и просыпаюсь раньше, чем от голоса Аргузина. Телеграфные столбы проходят всё медленнее, пока провода не перестают сливаться и не расходятся на отдельные нити. Поезд ещё идёт, а Аргузин уже стоит у дверей и считает людей. В темноте он делает это пальцем по плечам, задерживаясь на каждом на долю секунды.
— Пуландян через пять минут. Лошадей выводим после платформы, там настил шире. Заряды из вагона не трогать, пока Левберг не проверит ящики.
Состав останавливается не у пассажирского здания, а возле пакгауза с мешками гаоляна.
Всю платформу освещает один фонарь, который начальник станции держит над головой. Другой рукой он прижимает к груди шинель, надетую поверх. Он читает наш приказ дважды, сперва бегом, потом внимательно с самого начала. После резолюции оглядывает вагоны так, как оглядывают вагоны в надежде найти в них ещё одного офицера с бумагой поудобнее.
— Из Артура вас ждали утром.
— Утро началось, — отвечает Аргузин. — Что прошло на север после полуночи?
— Санитарный в час десять. Товарный без четверти три, я его на двенадцать минут задержал, паровоз воду брал. На юг ничего.
— Провода?
— Оба исправны. С Дальним говорили в три сорок. С Вафангоу минуту назад.
Отвечает он быстро и без запинок, а фонарь у него в руке ходит вместе с дыханием, так что свет поднимается к козырьку Аргузина и опять сваливается на рельсы. За водокачкой стоят две пустые платформы. На одной сложены запасные шпалы, вторую уже сцепили с вагоном путевого инструмента.
Пока сапёры снимают ящики, я ухожу в конец платформы, откуда видна восточная дорога. В старых колеях держится вода, поверх неё идут свежие следы, все в одну сторону, от станции.
Нечаев присаживается рядом на корточки и трогает отпечаток костяшкой пальца.
— Перед дождём прошли. Шесть подвод. Может, семь.
— Груз?
— Пустяковый.
Он показывает на камень посреди колеи. Обод перескочил через него и лёг обратно на землю сразу, не протащив помеху за собой.
— Тяжёлая телега его бы вдавила. Тут места занимают больше, чем везут.
Он вытирает костяшку о штанину и поднимается.
Подводы могли идти за рыбой, за солью, за камышом на крыши, за людьми на весенние работы. Каждая причина хороша сама по себе ровно до той минуты, пока не вспомнишь возчиков, которым в Артуре заплатили вперёд серебром.
Путевого сторожа приводят от северной стрелки, где он ночевал в будке. Телеги он видел и насчитал не шесть, а девять. В кузовах у них лежали свёрнутые циновки и длинные жерди. У крайней фанзы к ним пристали двое пеших, одного сторож принял за рыбака из-за сети через плечо.
Разбуженный станционный рабочий слушает это, зевает в кулак и говорит что-то Яну.
— Рыбак идёт к морю после полудня, — переводит Ян. — Чтобы к отливу снять сети и вернуться с водой. Ночью идут те, у кого лодка уже стоит и ждёт.
Аргузин не заставляет их сойтись на одном числе. В донесение он ставит оба, шесть и девять, рядом место следа и час, когда прошёл дождь. Телеграфист принимает лист через окошко, считает слова губами и требует сократить название полка, иначе передача не влезает в бланк.
В Артур уходит сообщение, в котором нет ни японской армии, ни высадки. От шести до девяти подвод, ушедших от Пуландяна на восток. Со станции мы уходим тремя дорогами, чтобы у крайних домов не показалась разом вся партия с четырьмя вьючными лошадьми.
Через версту дороги сходятся у старой маслобойни. Крыша просела, жернова вынесли, зато глинобитные стены в полторы четверти толщиной закрывают двор с трёх сторон. Аргузин ставит наблюдателей, заводит лошадей под навес и распоряжается спать до полудня.
— По двое не бодрствовать, — говорит он. — Один смотрит, прочие спят. Если каждый решит, что его глаза незаменимы, к вечеру я получу вместо партии толпу сонных дураков.
Первую смену берёт Нечаев. Я подкладываю под голову свёрнутую шинель, последнее, что доходит до меня из яви, это шёпот Левберга сапёру, положившему капсюли рядом с пироксилином.
Просыпаюсь от солнечной полосы, которая ползёт по лицу через дыру в крыше и добирается до глаза.
На часах половина двенадцатого. Во дворе перебирают овёс лошади. У ворот Кудрин снимает сапог, стучит им о колено и высыпает песок. Вдоль стены спят Аргузин с фуражкой на лице, Левберг, прижавший планшет к груди обеими руками, и двое сапёров, которых не будит собственный храп.
Ян приводит от старосты соседней деревни пожилого погонщика Ду.
Из второй деревни передали, что парень с побережья придёт к сумеркам. Мы берём двоих затем, чтобы ни один не унёс с собой весь путь целиком. Купить или выбить можно и того, и другого, но купившему достанется только одна половина.
Ду садится на корточки перед разложенной на земляном полу картой и ведёт ногтем от Пуландяна на восток, огибает безымянную гряду и упирается в нарисованную тушью речку.
— Здесь дорога на Бицзыво, — переводит Ян. — Телеги идут по ней. Прошлой ночью часть свернула севернее, к заливу Янтоува. Он видел следы у колодца.
— Зачем им туда?
Ду перед ответом разглядывает наши винтовки, одну за другой, и отвечает коротко.
— Там вода уходит далеко, — переводит Ян. — Дно жидкое, лошадь вязнет выше колена. Рыбаки знают две твёрдые полосы у речных проток. Если поставить жерди с огнем, по ним пройдёшь в темноте.
Левберг достаёт из ранца бамбуковый колышек, привезённый из Артура, и кладёт его поперёк карты.
— Такой видел?
Погонщик наклоняется над ней, разглядывает отверстия в скобе, разгибается и кивает. Три дня назад такие жерди покупал у них человек с южным выговором, который не торговался и забрал весь запас в двух дворах. Вчера у каменного колодца выскоблили корыто и углубили сток, хотя после зимы воды там хватает и так.
Левберг поворачивает колышек отверстиями к свету, идущему из дыры в крыше.
— Если поведут между мелями, понадобятся передний и задний огни. Передний ставят низко у воды, задний выше и дальше. Пока видишь один над другим, держишь створ.