Страница 84 из 98
То же самое он показывал в отделении, накрыв ладонью фонарь и заставив нас искать в темноте карандаш. Разница в том, что там между двумя точками лежала белая бумага, а здесь ложатся две версты жидкого ила. Уведённая с курса шлюпка не разобьётся. Она сядет на дно, люди из неё выйдут в грязь по пояс, далеко от кораблей и ещё дальше от твёрдого берега.
Аргузин делит побережье, водя карандашом по краю карты и не касаясь её грифелем.
Себе он оставляет дорогу на Бицзыво и южную часть залива. Левберга с сапёрами направляет к устью, где отмечены две протоки. Мне достаются северный край Янтоува, дорога от каменного колодца и высоты у Сяндьягоу. Сбор у разрушенной кумирни за грядой, первый срок за час до рассвета, второй через два часа после. Записки прячем под западным камнем ограды.
— Увидите корабли, одного человека сразу назад, — говорит он. — Число, место, время. Не название того, что вам хотелось бы увидеть.
— Если наткнусь на береговую партию?
— До разделения решаю я. После колодца участок ваш. Сведения важнее пленного, пленный важнее мёртвого, ваш человек важнее обоих. Остальное решаете на месте.
Своих я отвожу к задней стене, где нас не слышит проводник.
— После колодца идём по двое. Нечаев со мной впереди, Власов и Кудрин правее, Седых замыкает с Яном. Потеряемся, никто не ищет по дороге. Сходимся на последнем месте, где видели всю группу, там ждём семь минут.
— А если там уже ждут нас? — спрашивает Власов.
— Тогда к кумирне поодиночке. Через дорогу не стрелять, пока не увидишь всех своих. В темноте цель называем по предмету рядом с ней. Человек меняется местом, камень остаётся.
Нечаев слушает, подпирая стену плечом и не глядя на меня.
— Много слов на пять человек.
— Тогда оставим три. Не стрелять сквозь своих. Не бегать на крик. Знать место сбора.
— Три запомнят.
В Восточной Пруссии я говорил то же самое словами длиннее и точнее. Мне достался тогда унтер, умевший повторить приказ наизусть, вместе с запятыми. В первую же ночь он пошёл в темноте на чужой крик и увёл за собой четверых, а утром их вынули из одной воронки, всех головами в одну сторону.
К вечеру маслобойня нагревается, запах прогорклого масла делается таким плотным, что его чувствуешь языком. Один раз у стены останавливается телега, мы лежим неподвижно всё время, пока возница переругивается с мулом в двух шагах от Власова.
Второй проводник приходит в сумерках. Денег он не берёт, пока Левберг не показывает ему колышек, а после этого просит отдать вперёд и обещает довести до каменного столба у старой дороги. Мы выступаем, когда над полями ещё держится свет, а в низинах уже собралась темнота.
Ду ведёт всю партию по дороге, которая переваливает гряду, спускается к трём фанзам и дальше идёт ровно. До колодца три с лишним часа. На сырых местах мы считаем девять тележных следов, из них семь поворачивают на Бицзыво и два уходят на север. За колодцем к двум северным пристаёт третий, широкий и едва продавленный, идущий от побережья.
Корыто у колодца выскоблено до светлого дерева. Вокруг лежат мокрые щепки, ещё не потемневшие с краёв. На глине отпечатались мягкие туфли, сапоги и широкие копыта тяжёлых лошадей. Аргузин отпускает Ду и стоит, пока погонщик не скрывается за грядой. Только после этого он разводит партию.
Мы сходим с дороги первыми и спускаемся за Ло на дно высохшего арыка, где человека не видно выше плеч. Вьючную лошадь Седых отдаёт в рощу, к лошадям Аргузина, дальше каждый несёт своё на себе.
Через час от земли начинает пахнуть морем, ветра нет, зато во рту садится соль, а на камнях под ладонью остаётся влажный налёт. Ло дважды опускается на колено и слушает, приложив ладонь к уху. Мы не слышим ничего, кроме травы и собственных шагов, пока впереди не скрипит колесо.
Он ложится и показывает вниз.
За низким валом по дороге идут две телеги. Лошадей ведут в поводу, без фонарей. На первой связки бамбука, со второй свисает конец толстой верёвки, волочащийся по земле и оставляющий на ней ровную полосу. У каждого колеса идёт человек и придерживает обод на спуске.
Они проходят в двадцати шагах от нас, после них в воздухе остаётся осевая мазь и рыба.
— Из наших пропавших, — шепчет Нечаев.
— Или первая и вторая с чужого двора.
Дождавшись, пока скрип уйдёт в сторону моря, мы переходим дорогу и идём за Ло до каменного столба, ушедшего в склон наполовину.
Дальше он не делает ни шага.
Ян отдаёт ему деньги, повторяет обратный путь и заставляет назвать три приметы в обратном порядке. Парень называет без ошибки. Потом он показывает на тёмную впадину между холмами, где вдова с двумя детьми позволяет брать воду, медлит и добавляет ещё одно.
— Воду брать можно, — переводит Ян. — Стучать нельзя. У дома сидят чужие.
— Сколько?
Днём он видел троих. Ночью пришёл четвёртый. У двоих под халатами короткие клинки. Еды они не покупают, еду им носят с берега.
Дом вдовы мы обходим с севера, выше по склону.
В одном окне светится щель шириной в палец. Во дворе пусто. У изгороди чернеет куча свежей земли, Кудрин находит рядом с ней две ямки от вынутых кольев, с краями, которые ещё не подсохли.
За домом дорога расходится на козьи тропы, обрывающиеся в промоинах. Мы идём поперёк склонов ещё два часа, оставляя справа холм, похожий даже в темноте на перевёрнутую миску. Песок набивается в сапоги, портянки сбиваются на пятках, впереди люди меняют друг друга без напоминания.
За увалом открывается залив, но море пока выдаёт себя лишь одним ровным шумом.
Нечаев уползает к гребню, возвращается через минуту и уводит нас правее, на старую тропу между камнями.
Передний фонарь уже стоит почти у воды.
Он закрыт жестью с трёх сторон, и к морю оставлена одна узкая щель, отчего с берега огонь виден тусклой красной точкой. Стоит сместиться на три шага вбок, и точка пропадает, хотя за краем продолжает дрожать пламя.
Второй сейчас несут вверх по склону.
Их трое, они поднимаются цепочкой. Передний держит бамбуковую жердь на плече, средний несёт закрытый фонарь на отлёте, задний идёт налегке и через каждые пять шагов оборачивается к морю. Четвёртого я замечаю позже всех, когда он на секунду закрывает собой звезду над камнем в стороне от тропы.
До тропы меньше двадцати шагов, поэтому уходить поздно. Камни под ногами сухие, любой сдвинутый щебень покатится вниз и скажет им всё раньше, чем мы отползём.