Страница 82 из 98
На краю стола всё время лежит вторая папка. Семёнов подтягивает её лишь после того, как адъютант уносит списки. На верхнем листе стоит моя фамилия. Ниже перечислены служба при разведывательном отделении, действия во время морского боя, сегодняшний выход, раненый Харитонов, пленный и доставленные бумаги. В самом низу адъютант оставляет две чистые строки.
Семёнов раскрывает папку, но перо оставляет в чернильнице.
— Этот лист пойдёт с Аргузиным. Его заключение решит, появятся ли здесь слова о производстве в поручики.
Аргузин закрывает папку и кладёт поверх своей карты.
— Понял.
Полковник открывает часы, крышка ударяет о корпус и отскакивает.
— Рабочий состав уходит на север в одиннадцать сорок. Следующий назначен утром, но путь занят воинскими и хозяйственными составами, и начальник дороги за него не ручается. Поедете сегодня. До отправления три часа двадцать минут.
Для Семёнова девятнадцать исчезнувших подвод, фонари и морская сводка означают только одно. Восточный берег следует проверить сейчас, пока проверять ещё есть кого. Я вижу второй счёт, здесь береговая команда уже сворачивает сеть, нанимает транспорт и жжёт бирки. Три утопленных крейсера и один миноносец не подарили нам время.
Я оставляю это при себе. На столе достаточно настоящих бумаг, чтобы отправить партию, и ни одной, которая позволила бы объяснить календарь. В копии приказа строка со сроком возвращения остаётся незаполненной.
Когда я вхожу в комнату, денщик уже разложил на кровати бельё, сухие портянки, запасную гимнастёрку и две пары брюк, а рядом раскрыл сундук. В него можно уложить половину комнаты, но до станции сундук не донесёт ни один из людей, которых мне дали возвращать живыми.
— Два комплекта белья. Брюки одни. Всё остальное обратно.
Денщик берёт верхнюю рубаху, потом задерживает руку над сундуком.
— А его на станцию нести?
— Останется здесь.
Я достаю из стола полевую книжку, карту с собственными пометками и запираю ящик. Ключ помещается в часовом кармашке, но при каждом шаге упирается в бедро, а денщик уже протягивает ладонь, ожидая его.
— Запасной у Волина. Если две недели не будет ни меня, ни известий от партии, передашь ему бумаги.
— А этот?
— Этот беру. Стол мне ещё понадобится.
Он кивает, затягивает ремни ранца, подсовывает под клапан кусок хлеба с холодным мясом и обматывает флягу полотенцем, чтобы она не стучала о котелок.
На станции Аргузин считает людей не по головам, а по местам в цепи. За охотниками идут сапёры, затем четыре вьючные лошади, последними Нечаев и Седых проходят вдоль вагонов и проверяют затянутые подпруги. Рабочий состав уже подан, пар из-под машины стелется по платформе, скрывая сапоги, и дневальный с последним ящиком появляется из него тогда, когда начальник станции поднимает фонарь.
В телеграфной комнате за мутным стеклом кто-то диктует номер ленты. Женский голос просит повторить последнюю цифру, и на одно мгновение я принимаю его за голос Ляховой. Затем отвечает другой голос, старше и глуше. Я не останавливаюсь.
В товарном вагоне пахнет сырыми досками, конским потом и пироксилином, который Левберг велел держать подальше от железной печки. Аргузин назначает первую смену у дверей, вторую возле вьюков, после чего указывает мне и сапёру на две свёрнутые попоны.
— Стужев и Левберг спят до Пуландяна. Там головы понадобятся больше, чем здесь глаза.
Я отвечаю, но зевок ломает слово посередине. Ранец идёт под голову, ключ от стола упирается в бедро через сукно, и я перекладываю его в нагрудный карман, чтобы не потерять во сне. Полевая книжка ложится рядом, между обложкой и картой шуршит сложенная копия приказа без срока возвращения.
Состав дёргается. Где-то впереди ударяются буферы, толчок проходит от вагона к вагону и добирается до нас уже ослабевшим. Я успеваю услышать два стыка, а третий проходит сквозь сон вместе с последним крепостным огнём за поворотом.