Страница 80 из 98
Глава 19
Горячая вода возвращает запах керосина, кипяток распаривает кожу, и гарь снова выступает из складок возле ногтей. Я тру ладони щёткой, пока щетина не начинает царапать, меняю воду, но через минуту по поверхности тянется знакомая радужная плёнка. Денщик молча подаёт чистую тряпку, на белом остаются серые полосы, как на пакле возле телеги.
Денщик ставит рядом миску с кашей и принимается разбирать прореху на запасных брюках. Ложка дважды задевает фаянс, пальцы сами смыкаются вокруг пустоты, повторяя хватку нагана, однако после третьей ложки тело вспоминает о еде. Когда миска пустеет, я освобождаю повязку над коленом. Две дырки в ткани сходятся одна против другой, между ними тянется тонкая ссадина. Ещё на полпальца левее и все, конец.
Я ложусь поверх покрывала, пока он ищет чистый бинт, перед глазами проскакивает сцена боя, треск отскакивающих пуль, адреналин сразу наливает тело, я резко дёргаюсь, словно лежу не в кровати, а по‑прежнему в том арыке. Я уже почти провалился в сон, кто-то стучит в дверь и уже через мгновение мозг обрабатывает это как выстрел, глаза резко открываются. Я осматриваю комнату, лампа уже горит, брюки висят на спинке стула с аккуратным швом над коленом, а денщик поднимает с пола фуражку, которую я, должно быть, сбил рукой.
— Сколько времени?
— Без четверти восемь, ваше благородие.
Я сажусь слишком быстро, кровать уходит в сторону, перед глазами плывет, несколько вдохов и стены наконец-то встают на место. Почти шесть часов исчезли без сновидений и оставили после себя тяжёлую голову, сухой рот и способность различать собственные пальцы, не ожидая, что они снова нажмут на спуск.
Полковой писарь ждёт за дверью со сложенным листом. Чернила на последней цифре ещё блестят.
— Господин полковник требует вас к себе. Немедленно.
В первой комнате полкового штаба тускло горят три лампы, рядом Волин прижимает кальку латунными грузиками.
Возле окна работает незнакомый сапёрный подпоручик. Он снял мундир и остался в рубахе с расстёгнутым воротом, чтобы не цеплять сукном разложенные на столе вещи. Перед ним стоят два найденных фонаря, три бамбуковых колышка и жестяная заслонка, почерневшая с одного края. У дальней стены Ляхова развязывает тесёмку на папке. На ней тёмное платье и серый платок, увидев меня, она задерживает взгляд на свежей повязке, затем достаёт верхний лист и обращается к Семёнову.
— Ротмистр Мансуров просил передать лично. Первая часть составлена по морским сообщениям, вторая по телеграммам из Дальнего и Пуландяна. Источники разделены.
Она раскладывает перед полковником три листа, не позволяя краям налезть друг на друга. На первом перечислены суда, которые принимают лошадей, разборные коновязи и плоскодонные шлюпки. Возле каждого сообщения указан человек, видевший груз собственными глазами, а пересказы вынесены на оборот. Внизу Мансуров пишет, что перевозка приспособлена для выгрузки вне гавани, однако её назначение, состав и срок неизвестны.
Второй лист приходит из Пуландяна. Получив дневное предупреждение из Артура, начальник станции перечисляет всё, что прежде счёл бы хозяйственной неурядицей. Из девятнадцати подвод, нанятых для перевозки шпал, утром приходят только две. Посланный в деревни десятник узнаёт, что остальных перехватил торговец солью и заплатил серебром вперёд. Имени торговца никто не называет, а дорогу возчикам показывают не к соляным промыслам и не к станции, а на восток.
На третьем листе пристав из Дальнего сообщает о постоялом дворе. Дверь на кухню остаётся открытой, в печи находят свежую золу и обугленные половинки расчётных бирок. Хозяин, мальчик и двое постоянных жильцов исчезают до прихода полиции. В конюшне оставлены три лошади, зато книги найма, деньги и тёплая одежда унесены.
— Когда проверяли двор? — спрашивает Аргузин.
— Через час после получения артурского запроса, — отвечает Ляхова. — Соседняя лавка закрылась ещё раньше. Сторож уверяет, что ночью ничего не видел, хотя сам снял засов с переулка.
— Значит, человек с берега успел предупредить.
— Значит, двор узнал об опасности, — поправляет Ендржеевский. — Кто именно принёс весть, мы не знаем.
Семёнов дочитывает лист до подписи и проводит ногтем по обгоревшим биркам, нарисованным приставом на полях.
— За исчезнувшими уже идут?
— Начальник участка выставил людей у станции и северной дороги, — говорит Ляхова. — Мансуров просит не снимать для погони наружные посты. После предупреждения они покажут полиции столько удобных спин, сколько понадобится.
Семёнов поднимает глаза на Ендржеевского.
— Согласен. Двор оставить полиции, людей с наружных постов не снимать. За первой спиной, которую нам покажут, не бежать.
Адъютант записывает распоряжение поперёк полицейского запроса и подаёт его на подпись. Посредника не находят, постоялый двор опустошён, у полиции остаётся зола. Противник не ждёт, пока мы соберём доказательства в одну папку. Он сжигает папку и меняет дорогу.
Подвигая мне морскую сводку, Ляхова цепляет край листа тонким порезом на среднем пальце. Она освобождает бумагу, заканчивает пятую строку в журнале передачи и привычно растирает правое запястье.
Я отвожу взгляд раньше, чем она замечает. Между нами лежат служебная папка и одно объятие, которому я не сумел придумать правдоподобного объяснения.
— Что из этого можно доложить как установленное? — спрашивает Семёнов.
Вопрос обращён ко мне, и Ляхова убирает руку с запястья.
— Японцы готовят морскую перевозку, для которой не требуется оборудованная гавань. Связанная с берегом сеть после нашего выхода уводит людей и вывозит имущество с раскрытых точек. На восточной дороге перехватывают найм местных подвод.
— Высадка у Бицзыво?
— Нет. Это пока три разных факта. Они могут сойтись у Бицзыво, поэтому район следует проверить первым. Могут не сойтись, поэтому соседний берег нельзя вычёркивать.
Семёнов поворачивает морскую сводку к Ляховой.
— Так Мансуров и написал?
— Он написал, что место и срок не установлены. Бицзыво в его заключении не названо.
— Хорошо.
Полковник ставит подпись в журнале передачи. Ляхова посыпает строку песком, ждёт, пока чернила перестанут блестеть, и возвращает журнал в папку.
— Копии остаются у вас. Подлинники я должна вернуть.