Страница 26 из 98
Глава 7
«Енисей» проходит мимо нас на расстоянии нескольких кабельтовых; с мостика опускают флаг, на который отвечает Волин. Пока на палубе убирают кормовое орудие и волокут к погребу ящик со снарядами, матрос в белом фартуке удерживает у камбузной трубы огромный бак, прижимая локтем прыгающую от качки крышку и ругаясь в сторону моря.
Я смотрю именно на него, пока транспорт не отходит к чистой воде. Сегодня этому человеку придётся оттирать с палубы расплескавшийся суп. Никакой другой беды с ним не случилось, хотя ещё утром я помнил его одним из тех, кого к вечеру станут искать у китайского берега.
Когда корма скрывается за дымом, я всё ещё стискиваю поручень обеими руками. Разжимаю пальцы, но они слушаются сразу. В последние годы после подобного перенапряжения их сводило бы до вечера, теперь на мокром металле остаются лишь десять быстро остывающих следов.
После трёх ветер слабеет, поэтому Волин, дождавшись, пока на волнах перестанут рваться белые гребни, ведёт катер к записанным створам. На втором катере с «Енисея» приходит старший комендор, однако ближе ста саженей никто не подходит. Уложив винтовку на планширь, стрелок долго ловит чёрный бок между волнами, первые две пули поднимают брызги, зато третья ударяет в корпус.
Мину вышвыривает из воды, а следом на ее месте встаёт короткий грязный столб, чей удар проходит под днищем и отзывается в подошвах. Пока с навеса сыплется угольная пыль, старшина крестится, не выпуская руля.
К четырём часам сигнальная вышка принимает последние пеленги, дежурный переносит их на береговую кальку, прикалывает поверх утренней схемы, обводит свободный проход красным карандашом. На листе остаются россыпь цифр, три подписи и косая линия сноса, но нет ни утонувшего транспорта, ни людей в воде. Для нашего штаба день закончился удачной постановкой и уничтоженной миной.
До возвращения «Енисея» в Дальний Степанов вызывает нас в штурманскую и принимает, не снимая бушлата. Перед ним лежат мокрый журнал, проколотая циркулем карта и гильза от кормового орудия, возле переборки стоит Власьев, а Хрущов держит наш лист с пеленгами.
— Кто придумал прислать портовый катер? — спрашивает Степанов. — С какой целью?
— Катер проверял передачу окончательной схемы в Дальний, Владимир Александрович, — отвечает Волин. — Заодно снял внешний пеленг всплывшей мины.
— С комендором, сигнальщиком и сухопутным подпоручиком.
— Комендор состоит в портовой команде. Подпоручик числился пока только писцом.
Степанов переводит взгляд на мою книжку. Обложка разбухла от брызг, нижний угол почернел от машинного масла.
— Хорошо писал?
— Его вырвало в восемь двадцать семь, — говорит Волин. — Остальное записал разборчиво.
Власьев опускает лицо, пряча улыбку, Степанов остаётся неподвижен.
— Ваш второй сигнал совпал с расчётом Хрущова. Первый вы подали преждевременно. Способ уничтожения мины на моём корабле определяю я.
— Так точно, — щелкает каблуками Волин.
— В следующий раз держитесь дальше от закрытой линии, — настаивает капитан.
— Если получу свежую схему заранее, удержусь легко, — серьезно отвечает Волин.
Хрущов кладёт рядом собственный лист, точки которого почти накрывают отметки Волина, после чего Степанов прижимает оба листа ладонью.
— Мичман Власьев предложил прекратить огонь. Хрущов подтвердил снос, внешний катер дал второй пеленг. Я отменил прежний приказ, потому что продолжать стрельбу стало опаснее, чем оставить мину до ослабления ветра. В донесение попадёт именно это.
Он произносит каждую фразу ровно, никому не отдавая свою часть решения. Поэтому слова «спасение» в рапорте не появятся, поскольку ничего не взорвалось и никто не погиб. Командир отменил приказ после докладов двух офицеров, а случай завершили по правилам, которых утром ещё не существовало.
Степанов отпускает нас, но у двери задерживает Волина.
— Почему проверка пришлась именно на сегодня?
Волин достаёт из папки вчерашний рапорт «Енисея», телеграмму о ветре, ремонтную ведомость катера № 2.
— Вчера всплыла мина. Сегодня транспорт вышел с одним действующим катером при ветре в пять баллов. Окончательная схема попала бы на берег только после его возвращения. Данных трёх причин хватило для внешнего наблюдения.
Степанов читает подписи, задерживается на времени приёма бумаг.
— Для проверки хватило. Для поездки из Артура до рассвета понадобилось подозрительно редкое усердие.
— Его у нас теперь записывают по часам, — теперь улыбается мичман.
На пристани уже грузят уголь, мимо нас проходят матросы с лопатами, споря из-за порванного мешка и требуя у кока обещанный обед. День возвращается к обычному размеру, однако руки всё ещё помнят мокрый поручень, который я стискивал, пока корма транспорта ползла к невидимой линии.
Вечером в отделении Мансуров читает короткую телеграмму из Дальнего.
«Минная постановка закончена, всплывшая мина уничтожена после ослабления ветра, потерь нет».
Он подвигает лист Дитриху, тот сверяет номер с журналом входящих. Волин ставит время на полях. Для меня не остаётся даже свободного места, где можно было бы приписать свою фамилию.
— Вы добивались именно этого? — спрашивает Мансуров.
— Я добивался катера снаружи поля и независимого пеленга, — отвечаю я.
— Это не ответ.
— Другого у меня нет.
Мансуров складывает телеграмму к техническим бумагам. До запечатанного конверта в нижнем ларце его рука не дотрагивается.
— Тогда запомните сегодняшний порядок. Вы указали, что проверить. Климов подтвердил срок ремонта, Волин изложил опасность, я разрешил выход, Степанов принял решение. Если завтра вы принесёте одну лишь уверенность, никто не обязан вспоминать, что сегодня транспорт вернулся.
— Даже Волин?
— Особенно Волин. Ему теперь есть, что терять вместе с вами.
Услышав это из-за соседнего стола, Аркадий Николаевич не поднимает головы, а лишь сильнее нажимает на перо, отчего капля чернил падает в графу «готовность» и расползается по клетке.
Госпожу Ляхову приводит Дитрих следующим утром. Под мышкой у неё папка, по толщине сравнимая со сводом военных постановлений. В прежней жизни до нашей встречи оставалось почти три недели, поэтому я сначала смотрю на календарь, потом на неё саму.