Страница 27 из 98
В глаза бросаются руки, испачканные чернилами до второй фаланги, и узкий порез от бумаги на правом среднем пальце. Только после этого замечаю тёмное платье, серый шерстяной платок, убранные назад волосы. До лица взгляд добирается последним.
Ольге Дмитриевне двадцать шесть, стоя посреди комнаты, она переводит дыхание после лестницы и растирает озябшие пальцы. Когда за её спиной закрывается дверь, она оборачивается на щелчок замка, затем снова поворачивается к нам.
На ее волосах нет известковой пыли, под сердцем не расползается тёмное пятно, а я сжимаю карандаш, пока грань не впивается в кожу и не удерживает пальцы на месте.
— Ольга Дмитриевна Ляхова, — представляет её Дитрих. — Письменный китайский, английский, французский. Разговорный китайский зависит от того, кто именно разговаривает. Госпожа Ляхова, штабс-капитан Мансуров, а это подпоручик Пётр Алексеевич Стужев. Остальные назовутся сами, если им будет что сказать.
Ляхова снимает пальто, вешает на крайний крюк, не задев висевшие рядом шинели. На меня она смотрит не дольше, чем на сапёрного поручика или новую чернильницу.
— Где моё место?
Мансуров показывает на угловой стол у окна.
— Там сквозит, — замечает она.
— Здесь везде сквозит.
— Тогда это не возражение, — соглашается она.
Ольга освобождает себе место, переносит чернильницу справа налево. Если оставить её справа, Ляхова заденет горлышко при второй странице. Я помню засохшую синюю полосу на её рукаве, однако здесь рукав ещё чист.
Дитрих выкладывает перед ней десять показаний.
— Нужны смысл, оттенки, пропущенные связи. Буквальный перевод у нас есть, только от него никакой пользы.
Ляхова берёт верхний лист, останавливается на первой строке.
— Здесь имя лавочника, адрес, имя жены, двоюродного брата, трёх покупателей. Если бумага попадёт не в те руки, за минуту станет известно больше, чем человек собирался сообщить.
— Без имени его не проверить, — отвечает Мансуров.
— Пусть в деле остаётся номер, а имя хранится отдельно. Две половины одной карточки, печать поперёк разреза. Верхняя часть с показаниями идёт переводчику, нижняя с человеком остаётся у ротмистра. Подмену будет видно сразу.
Дитрих тянет лист к себе.
— Через неделю писарь сделает копию, чтобы не бегать за ключом. Через месяц имена будет знать половина города.
— Значит, на копии не должно быть того, ради чего её крадут.
Мансуров подвигает чистый бланк.
— Нарисуйте.
Ляхова проводит линию и надписывает поля, а когда пальцы устают, перекладывает перо между указательным и средним и пишет всей кистью, повторяя движение, которое я помню лучше, чем её лицо.
— Пётр Алексеевич? — произносит она.
Карандаш хрустит между моими пальцами, роняя на стол тонкую деревянную щепу.
— Да?
— Вы второй раз его ломаете. У нас карандашей меньше, чем слухов.
Я кладу обломок рядом с первым.
— Постараюсь беречь казённое имущество.
— Этого пока достаточно, — слышу я в ответ.
Она возвращается к карточке. К обеду на столе Дитриха лежат ножницы, сургуч и первые две карточки, где людей отделили от сказанных ими слов.
За следующие десять дней Ляхова принимает тридцать семь сообщений, из которых до рабочей папки Мансурова добираются лишь четыре, однако ни одно не подтверждает содержание конверта.
В чайной возле рыбного рынка замечают японца, расспрашивавшего о глубине прохода, к вечеру Дитрих его находит. Японец оказывается корейцем, который служит коком на английском угольщике, а глубиной интересуется по приказу капитана, не желающего оставить днище на отмели.
«Учитывая, что англичане снабжают, перевооружают и сами подтолкнули Японию к войне, угольщик хорошо бы выставить отсюда поскорее», — напоминаю себе я, но ничего подобного пока не говорю.
Приказчик с цементного склада слышал о крупной покупке в Чифу, поэтому Ван Лаоси два дня ищет человека, якобы разгружавшего мешки, зато приводит старика с обожжённой щекой. После почти часовой беседы Ляхова перечёркивает половину записи, поскольку старик не видел Чифу, не разгружал мешков и узнал про цемент от племянника, которому рассказал безымянный лодочник.
За рассказ Ван требует три рубля, тогда как я предлагаю пятьдесят копеек на расходы, выслушав перечень из двух чайных, лодки, потерянного дня и обиды предков. Когда Ляхова просит повторить, кому именно он платил, Ван после третьего имени сбивается, смотрит на неё с укором и соглашается на семьдесят пять копеек.
— Вы плохо торгуетесь, — сообщает она, когда дверь закрывается.
— Он просил три рубля.
— Мог взять шестьдесят копеек.
Дитрих откладывает нижнюю половину карточки.
— Завтра скажете, что утверждено шестьдесят. Посмотрим, вернёт ли пятнадцать.
На следующий день Ван возвращает деньги, долго объясняя, что служба русскому начальству разорительна для честного человека, и вместе с пятнадцатью копейками приносит имя лодочника. Тот подтверждает покупку обычного строительного камня для склада в Дайрене, поэтому, потратив ещё сутки, мы снова получаем пустоту, за которой теперь стоят фамилии, место и квитанция.
На седьмой день Дитрих кладёт передо мной показания приказчика.
— Подходящее слово нашлось. Цемент. Добавим к донесению?
— Нет.
— Если пароходы придут, скажете, что нашли подтверждение заранее.
— Четыре пересказа без одного свидетеля. Этим можно подтвердить что угодно, — спорю с ним я.
— Даже то, что уже лежит у Мансурова в сейфе?
— Особенно такое.
Он ждёт, не потянусь ли я к листу. Я передаю карточку Ляховой, она убирает её в черновую папку.
— Почему отказываетесь от удобной бумаги? — спрашивает Дитрих.
— Потому что завтра мне понадобится неудобная правда. Если сегодня подогнать слух под вывод, вы не поверите даже правильному источнику, — приходится ему объяснить подробно.
— Людей чаще губит не ложь, — говорит он. — Желание оказаться правым.
Перевязывая папку новой тесёмкой, Ляхова сводит ножницы возле самого пальца и оставляет ровный короткий конец.
— Он проверял вас, — говорит она, когда Дитрих уходит.
— Знаю.
— Тогда зачем отвечали так подробно? — интересуется она.
— Проверял, станет ли он слушать.
Она впервые улыбается одним уголком рта, будто нашла в переводе оборот, который не стоит переносить дословно.
— У вас странная служба, Петр Алексеевич.
— Теперь и у вас тоже.