Страница 16 из 98
— Я сегодня с шести часов хожу по пристани и спрашиваю, — говорит он. — Не про вас. Про ночь. Кто что видел, кто где стоял, кто чего слышал. Обыкновенная работа, её всё равно кто-то должен сделать.
Он даёт прикурить.
— И вот я хожу и спрашиваю, а мне отвечают. Прапорщик по адмиралтейству с казённой пристани сообщает, что в четыре часа какой-то пехотный подпоручик нагло лез к дежурному по эскадре и получил по шее от дежурного матроса. Вахтенный начальник с «Ретвизана» — что в десять к борту подошла китайская шаланда и с неё кричали про огни. Механик портового катера — что в час с четвертью подобрали офицера, который держал за шиворот китайского мальчишку и не отдавал.
Дитрих затягивается, прежде чем продолжить.
— Я не сразу понял, что это один человек. Понял к девяти. А в половине десятого мне сказали, что вчера в час пополудни штабс-капитан Мансуров впервые за два года написал бумагу, я сходил и прочёл, что в ней.
— У вас хорошие сведения.
— У меня плохие сведения, — он смотрит мимо меня, на дым над рейдом. — У меня превосходное описание того, что вы делали, и полное отсутствие ответа на вопрос зачем вы это делали. Это самое неприятное сочетание, какое бывает в моём ремесле.
После затяжки он добавляет, не поворачивая головы.
— И ещё одно. Полчаса назад на утёсе японцы дали перелёт, и вы тут же легли.
— Все легли, — пытаюсь соврать я.
— Никто не лёг, — говорит Дитрих. — Стояли и махали шапками. Легли двое: вы и штабс-капитан Ковалевский, который ходил на Пекин в девятисотом и имеет за это Владимира с мечами.
Теперь он поворачивается ко мне.
— Ему сорок два года. Вам двадцать. Откуда у вас это, Пётр Алексеевич?
С моря тянет ветром, пахнущим гарью. К вечеру этот запах пропитает в городе всё, даже хлеб.
— Я не спрошу, откуда вы знали. Вы не ответите, я уже понял. Задам другой вопрос, и прошу отвечать честно, потому что второй раз спрашивать не буду. Я его просто запишу.
Дитрих вынимает руку из кармана. Между пальцами зажата четвертушка листа, сложенная вчетверо, обгоревшая с одного края, разбухшая от воды. На ней восемь строк. Даже отсюда видно, что чернила расплылись, но не все. Бумага сереет на свету, по краю проступила тёмная кайма от огня, середина вспухла, сделалась толще обычного листа.
— Откуда это у вас?
— Из вашего таза, — говорит Дитрих. — Сегодня в одиннадцать утра, при хозяйке, с понятыми и с описью. Расписку она получила, можете спросить.
— На каком основании?
— На том, что вы ушли вчера днём и не вернулись, а ночью на рейде побило людей и до утра свозили на пристань, — говорит он ровно. — Формально просто осмотр помещения офицера, о котором нет сведений. Мария Феликсовна написала заявление в семь утра. Она очень плакала и очень просила вас найти.
Он держит лист двумя пальцами.
— Вы её жгли. А потом бросили в таз с водой. Знаете, Пётр Алексеевич, за одну эту ошибку вас в приличной разведывательной службе следовало бы выгнать без выходного пособия.
— Учту, — соглашаюсь я, спорить нет смысла.
— Учтите.
Дитрих начинает разворачивать бумагу. Она разбухла, слиплась по сгибу, поэтому половинки приходится медленно разделять ногтем, как мокрую наклейку. Одна строка всё-таки рвётся.
— Виноват, — говорит он.
Он поворачивает лист ко мне. Я вижу его вверх ногами, но всё равно узнаю каждую строку, потому что сам написал их при свече меньше суток назад.
— Тут восемь дат. Семь я прочесть не могу.
Ноготь движется сверху вниз, вдоль каждой строки, не касаясь бумаги.
— Одну могу.
Последнюю.
Двадцатое декабря — подпись.
С моря налетает ветер. Лист дёргается, Дитрих прижимает угол большим пальцем, даже не взглянув на руку.
— Чья подпись?