Страница 57 из 60
Хотя и купить-то на базаре было нечего. Прежних шумных торжищ нынче и во сне не увидеть. Лавки зачастую стояли пустые, а если изредка и появлялся какой товар, не с нашими деньгами было туда соваться.
Народу, однако, всякий раз бывало здесь немало. Съехавшиеся из разных мест деды в картузах и кэлэпушах, воротившиеся с войны покалеченные солдаты ходили, бродили из конца в конец, останавливались то у одной кучки людей, что-то обсуждавших горячо, то у другой и шли дальше.
Больше всего привлекали внимание те, кто посреди базара держал речь, взобравшись на телегу. Они так и сменяли друг друга. Одних слушали, а некоторым и говорить не давали, стаскивали с телеги. На наши головы так и сыпались новые, странные слова: «монархист», «анархист», «большевик», «меньшевик», «эсер», «эсдек». Каждый пытался вдохнуть в слушавших свою веру, притянуть на свою сторону.
Мы с Хакимджаном предпочитали тех, кто отвергал старую жизнь, призывал к подушному разделу земли крестьянам. Только их было еще мало.
Однажды, ко всеобщему удивлению, на телеге оказался поп в черной рясе, с большим серебряным крестом на груди.
— Что ему понадобилось, волку гривастому? — крикнул кто-то визгливым бабьим голосом. — Пусть в церкви у себя болтает!
Однако с первых же слов, произнесенных попом глубоким, густым голосом, наступила тишина. Церковный пастырь говорил о бренности мирской жизни, о спасении души, о жаждущем благостыни русском человеке… Видно, проникновенные слова о добре и мире притягивали ожесточившихся в последнее время людей. Но стоило попу заговорить о царях, помазанниках божьих, без которых Россию ждет гибель, все вмиг пропало.
— Довольно, довольно! — закричали со всех сторон.
— Долой его! Это о каком царе он болтает? Не о том ли, которому под зад дали?
— Долой, долой!
Вдруг на телегу вскочил белесоватый русский дядя и, распахнув армяк, рванул надетую под ним рубаху и потряс лохмотьями над головой.
— Кто там сидит во властях? — исступленно закричал он. — Видите, в чем ходим? Стыд, срам! Войну не кончат никак, народ голодом морят! Обнищали ведь совсем! Какого черта лезли в верхи, коль не способны ни на что? На кой нам эта власть? Нам земля нужна, хлеб нужен! И чтоб войну кончали!
Больше всего меня поразил человек, который поднялся на телегу вслед за русским дядькой. То был Гимай из Ямаширмы! Только сейчас он был не в пальто, не в бешмете, а в солдатской шинели. Повернув зеленую фуражку козырьком назад, будто молиться собрался в мечети, Гимай горячо заговорил по-татарски.
— Довольно! — резко бросил он в толпу. — Сыты по горло этой властью! Нынешнее правительство ни земли никогда не даст крестьянам, ни с войной не собирается покончить! Все брехня, болтовня пустая! Так что нам остается делать, братья? Немедля отобрать землю у помещиков! Если кто и покончит с войной, так это большевики! Только они сделают крестьянина хозяином земли. Вот кому должны верить трудовые люди — большевикам!
Дядя Гимай еще не кончил речь, как все потянулись на другой конец базара. Там у каменной лавки Левонтия было полно народу. Растрепанные, раскрасневшиеся русские тетушки били ногами о железную дверь, стучали кулаками о закрытые ставни и, стараясь перекричать друг друга, вопили злыми, пронзительными голосами:
— Давай хлеба! Карасину давай!
Их усердно подбадривали тетушки-татарки, стоявшие невдалеке большой обособленной группой.
— Правильно, тетеньки! — галдели они на все лады.
— Проучите их как следовает!
— Лучинковым дымом глаза насквозь выедает!
Русские тетушки продолжали яростно кричать и дубасить в дверь. Вскоре к ним присоединились и татарки побойчее. Однако лавка не открывалась, и дворовые ворота оставались запертыми.
— Ага! Поджали хвосты, собачье отродье! — заорал, потоптавшись на крыльце, один дядька. — Вы еще у нас попляшете!
На подмогу женщинам пришли мужики. Расшатав коновязный столб, вырвали его и, держа на весу, стали бухать им в дверь:
— Раз, два!
— Раз, два, взяли!
От каждого удара сотрясались стены, со звоном вылетали стекла, железная дверь корежилась, скрипела. Во дворе бешено залаяли собаки, кто-то заплакал, завыл дурным голосом.
Наконец дверь подалась, вдавилась внутрь, и тут же все кинулись в лавку.
IV
Царя свергли. Это, конечно, было здорово! Не стало урядников, стражники тоже подевались куда-то. Говорили, что скоро дойдет черед до помещиков и буржуев, что было бы просто распрекрасно. Теперь оставалось ждать, когда наконец перевернется вверх тормашками старая жизнь и наступит новая.
Но какой будет та новая жизнь? Какое принесет нам облегчение, каким образом спасет нас от нищеты?
Мы, старые друзья-товарищи, частенько ломали над этим голову. Один Хакимджан оставался безучастным, молчал.
— Ты чего молчишь? — пристали мы к нему.
Хакимджан открыл рот, показал шатающиеся зубы. Из десен его сочилась кровь.
— Не могу я разговаривать, — с трудом произнес он.
— Это потому, что соли нет, — сказал Шайхи. — И хлеб без соли и варево.
Нам страшно захотелось есть. Сколько уж лет мы не видали настоящего хлеба. Всё с картошкой или с лебедой.
— Эх, ежели бы вдоволь ржаного хлебушка пожевать! — проговорил Шайхи, потирая живот. — Хоть бы раз в два дня!
Нимджан оглядел нас красными, гноящимися глазами. Дома он каждый вечер должен был сидеть у чадящей лучины и срезать обгарный ее конец.
— Может, при новых законах и карачин появится, — сказал он, вытирая рукавом глаза.
В последнее время Ахмет стал какой-то порывистый, будто молодой скакун перед сабантуем. Он то и дело прибегал в деревню и торопливо передавал нам все, что видел и слышал у хозяев, в помещичьем доме.
— Знаете, как в имении закрутились! Точно в гнезде осином. Офицеры из Казани наезжают. Толкуют ночь напролет о чем-то, а наутро опять в город скачут.
Ахмет обегал все углы и закоулки, где собирались люди, разузнавал что-то и снова наведывался к нам.
— Нет ли в газетах чего нового насчет помещиков? — интересовался он. — Отчего наши заерзали, будто на горячую сковороду попали?
Газеты мы брали у муллы или у учителя. А на страницах газет, что ни день, появлялись новые слова: «национальный совет», «национальная автономия», «прогресс», «Учредительное собрание»…