Страница 1 из 60
A Автобиографическая повесть известного современного писателя рисует картины жизни татарской деревни накануне Октября. Гумер Баширов РЫЖИЙ ЗВЕЗДКА I II III IV V VI VII VIII КТО УБИЛ СОЛОВЬЯ? I II III IV V VI ВЕСЕННИЕ САБАНТУИ I II III IV V VI VII АРШИННИКИ ПРИЕХАЛИ! I II III IV V VI «ПОЛЕ-ПОЛЕ, СИЛОЮ МЕНЯ НАГРАДИ! I II III КТО НАРОД ОБИДИТ — ДОБРА НЕ УВИДИТ I II III IV V «БЭ́БДЕ-БЭДЖВИ́Н»[25] I II III IV V VI VII ДРЕМУЧИЙ ЛЕС, НОЧНАЯ ТЕМЕНЬ I II III IV V VI VII О ЧЕМ ПЛАЧЕТ СКРИПКА? I II III IV СТУЧАТ ВАЛЬКИ I II III IV V VI ИЗ ДОМА В ДОМ I II III IV V VI VII VIII IX X XI ПАРЕНЕК, В КОТОРОГО БЕС КНИЖНЫЙ ВСЕЛИЛСЯ I II III IV V VI VII VIII IX X ТРОНУЛОСЬ I II III IV ОТВОРЯЮТСЯ ЛИ НЕБЕСНЫЕ ВРАТА? I II ПЕРЕД БУРЕЙ I II III IV V ЗЕМЛЯ, СВОБОДА! I II III IV V VI VII notes 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50
Гумер Баширов
Родимый край — зеленая моя колыбель
РЫЖИЙ ЗВЕЗДКА
(Первое мое горе)
I
— Вставай, сынок, вставай, — будто издалека, доносится ее ласковый голос, — больно уж ты заспался. Твои дружки давно на улице, и Хакимджа́н там… Немного погодя мама снова окликает меня. Я и сам малость очнулся ото сна и навострил уши. На улице всхрапнула лошадь, проскрипела чья-то телега. И совсем рядом, во дворе, фыркнула наша кобыла. Это она всегда так — вроде бы говорит «спасибо», когда ей корм задают. Только с чего она средь бела дня дома оказалась?.. Я смотрю из-под опущенных век в отворенную дверь. Вон прошел отец. — Хи-и! Неужто малый доси в постели валяется? — раздался его голос. — Чего не разбудишь? И не ведает небось, что кобыла жеребенка ему привела! Жеребенка? Вскочив мигом, я выбежал во двор и от радости чуть языка не лишился. Вот он! Мой жеребенок! Растопырил тонкие, как палки, длинные ноги и, едва удерживаясь на них, сосет матку. Жеребенок был рыжий, а по хребту у него тянулась узкая, с палец шириной, бурая полоса. Передние ноги белые до колен, и на лбу — пятно белое, звездочка. Отец стоял рядом со мной, заложив за спину руки, и тоже радовался, глаз с жеребенка не сводил. — Наша-то вороная давно подыскивала подходящего жеребенка, — проговорил он, улыбаясь. — Что же так долго? — Ишь ты! Думаешь, легко? Часто ли эдакие красавцы попадаются? А вчера в ночном встретила этого, в белых чулках, и порешила на нем остановиться… На душе у меня сразу потеплело, и я ласково взглянул на вороную. А то она не очень-то была доброй: случалось, и близко не подпускала к себе. Да вдобавок еще у нее бельмо на глазу. И соседские ребята прямо задразнили: у вашей, мол, лошади глаз отмерз! Теперь уж я им рта раскрыть не дам. И с отмерзшим-то, скажу, глазом вон какого жеребенка привела! Но вороная оказалась не столь отходчивой. Только было шагнул я к жеребенку, хотел по спине его погладить, как она озлилась, запрядала ушами и, оскалив крупные желтые зубы, дернула головой, точно укусить меня собралась. — Чу! — Отец потянул меня к себе. — Не вздумай подходить к ним! Видишь, серчает. Прошло несколько недель. Уммикема́л-апа́й[1], старшая моя сестра, сшила жеребенку ожерелок из голубого сатина, и мы повесили ему на шею бубенчик. Качнет жеребенок головой, и бубенчик заливается, будто звенят, сыплются серебряные монетки. Я забросил все игры и целыми днями с ним возился. По утрам просыпался переполненный радостью, хватал ломоть хлеба и бежал к нему, к Звездке рыжему. Первое время, завидев меня, он испуганно жался к матке, но потом привыкать стал. Позовешь его, окликнешь: «Бахонька, бахонька!» — он ушами поведет, оглянется. А там, вижу, ноздри у него начинают шевелиться, к хлебу принюхивается. Дальше и вовсе осмелел, приучился мягкими серо-сизыми, как пепел, губами хлеб с ладони схватывать. Месяца через три он у нас стал резвее резвого. И в оглобли, как прежде, не тыкался, и песьего лая не пугался. Куда там! Теперь он, заприметив собак, грозно опускал голову, точно собирался учинить над ними расправу, и, взбрыкивая, носился за ними. А как выезжаем со двора, Звездка первый рвется на улицу, всех опережает. Какое все-таки удовольствие смотреть, когда он, разметав хвост и гриву, скачет, резвится! Вот он выгибает шею и, постукивая круглыми копытцами, мчится рысью вперед. Хвост трубой, уши навострены! Пробежит немного и вдруг, совсем как взрослые жеребцы, всхрапнет, раздув ноздри, или вскинет голову да заржет заливисто. Ну чисто серебряный колокольчик! Отец щурит зеленовато-голубые глаза и беззвучно смеется. — Эх, мокроносый, эх, кривляка! — говорит он. Потом дергает вожжи и ворчит на кобылу: — Ты что ноги еле волочишь? Слушаешь, как твое дитё хвалят? Добрый конь из него выйдет…