Страница 56 из 60
— Забирай! — с яростью крикнул я, задыхаясь от злости, и зашагал к воротам.
— Ишь, гордец нищий! — зарычал Бикбулат. — Отцовы повадки!
— Не трожь отца!
Все во мне бушевало! Лучше останемся без плуга, думал я, но уж кланяться, умолять не стану! И не обернусь, пусть делает что хочет!
Я уже сворачивал за угол дома, как услышал позади грохот. Не выдержал все-таки, взглянул краешком глаза. Бикбулат, хоть и выволок плуг на улицу, не стал тащить дальше, повалил, поддав ногой, и, ругаясь на чем свет стоит, пошел к своему двору.
ЗЕМЛЯ, СВОБОДА!
I
Впереди всех, наигрывая на скрипке, шел Кирюш. Вот он, совсем как на кряшенской свадьбе, стал приплясывать.
То проваливаясь в снег, то выбираясь на середину дороги, он подпрыгивал, подскакивал бочком и вдруг, взмахнув над головой скрипкой, выкрикивал:
— Миколая смахнули! Царю по шапке дали! Сыпь-пляши, нету больше царя!
— Царя скинули! Слабода! — раздались еще голоса.
— Слабода! Нету царя!
С обеих сторон улицы со скрипом, скрежетом отворялись ворота, молодежь выскакивала, накинув на себя что попало, и вливалась в бурлящую толпу. У ворот сгрудились солдатки. Они шмыгали носами, утирали подолами фартуков глаза:
— Ой, подружки! Ежели б эта слабода войну скорее прикончила!
— К добру бы только!
— Про мужей-то наших что говорят? Вернут ли их?
Вскоре к ним присоединилась тетушка Зифа и всех успокоила.
— Войне конец! Как же иначе? — заявила она. — Вместе с царем и енералы его полетят. А без енералов кто станет воевать?
Некоторые мужики с сомнением прислушивались к шуму — разговору и, нахлобучив пониже шапку, уходили подальше от греха к себе домой.
С кряшенской стороны, скособочив, точно курица, голову, появилась бабушка Бикэ. Как сказали ей про царя, рука у нее словно сама по себе вскинулась вверх, но повисла на полдороге. Видно, хотела бабушка перекреститься, да смешалась под устремленными на нее насмешливыми взглядами. И разобраться не успела, добрый был тот слух или недобрый.
— Ой, косподи! Ой, аллак мой! — забормотала она, испуганно поглядывая по сторонам единственным своим глазом. — Не то в колове у меня помутилось, не то свету конец настал, — не пойму я ничего. Как можно без царя-то? В небе — аллак, на земле — царь! Повсюду так, спокон веков! Вон ведь и стаду пастух требуется. Как же без нево?!
— У тебя же на одну два аллаха, бабушка Бикэ, — засмеялась Сахибджамал. — Мало их тебе?
— Вот уж ни к чему кобылой ржать, — рассердилась бабушка Бикэ. — Соображать надо, ежели не курячьи мозки в колове. О больших делак разковор идет, о царе.
Тем временем людской поток двинулся дальше. Вскоре звуки скрипки и гул голосов доносился уже со стороны Заречья.
Деревня бурлила. Впервые с тех пор, как началась война, лица людей посветлели, впервые слышались веселые голоса.
II
В караулке теперь постоянно толпился народ. Там с утра до вечера толковали о новостях. Ждали вестей о земле, о разных переменах, облегчениях.
Мухамметджан-солдат, что ни день, гнал лошадь в Арск, а то и в Казань.
Староста тоже накатывал арскую дорогу. Только самые важные, интересующие нас новости привозил Мухамметджан-солдат.
— Помните урядника, у которого борода была точно у царя Николая? Как свергли царя, он тут же в Питер подался, работать устроился при брательнике-матросе!
— Матрос, стало быть, у него брат? То-то он тогда за разговоры никого не посадил, не тронул…
— И в уезде и в волости новое начальство! Вместо губернатора — комиссары.
— Какая нам польза от того, что начальство новое? — ворчали мужики. — Начальство новое, а дела старые, законы те же! Почему войну не прекратят?
— Вот именно! — оживлялся Мухамметджан-солдат, словно этого только и ждал от них. — Верно вы учуяли! Как было, так и осталось. Оттого и война не кончается!
День проходил за днем, месяц — за месяцем, война все бушевала; в деревню шли похоронки, из деревни без конца вывозили хлеб, гнали скотину.
Весной перед севом мирские сходки растягивались на целый день. Увечные солдаты и голытьба до хрипоты шумели об одном и том же:
— С войной обещали покончить — не покончили, солдат не вернули. Землю обещали дать — не дали! На черта нам такая слабода? Земля нам нужна, земля!
Бикбулат тоже не пропускал эти сходбища.
— Чего же вы, благослови вас аллах, желаете? — ухмылялся он. — Какую вам еще слабоду надо? День-деньской под моими окнами горло дерете, власти ругаете. Чем не слабода?
Тут Мадьяр и Вэли-абы с двух сторон брали его в оборот:
— Сытый голодного не разумеет!
— Тебе что… Твои сыновья шубинской[50] полой прикрылись, в тылу отсиживаются.
Бикбулат, как бы с полным пренебрежением, отворачивался от них и, заложив за спину руки, степенно направлялся домой. Однако через несколько шагов возвращался обратно.
— Ваши раздоры притчу мне напомнили, — сказал он однажды. — Деревья в лесу на топор засетовали: «И собой, мол, он невелик, а ведь губит нас, губит!» И растолковал им старый дуб, кто их губит: «Ежели б не топорище, один топор ничего бы не мог поделать. А топорище из нашей породы, из дерева!» Так же и вы. Своего мусульманина, единоверца и земляка, за горло хватаете.
Вэли-абы расхохотался:
— Ишь какой выворот сделал! Как стала вода под него сочиться, сразу вспомнил притчу!
— Когда ты старые скирды обмолачивал, выделил сколько-нибудь детям солдат — единоверцев своих? — запальчиво спросил Мадьяр.
— Верно! — крикнул кто-то. — Тут одна забота: как голодных прокормить да раздетых одеть!
Увечные солдаты, и без того обозленные, говорили решительнее всех:
— Отобрать у помещиков землю, засеять, пока не поздно! Заодно и у деревенских богатеев излишки прихватить!
— Бабам тоже наделы дать!
Шуметь шумели, но дальше того дело не шло. Богатеи да их подпевалы умели всем рты затыкать.
III
Теперь на базар ездили не столько ради покупок, сколько искать ответа на саднившие сердце недовольство и тревоги, послушать людей, узнать, что делается на свете, куда дуют ветры войны.