Филологиня

Второй жертвой, как ни странно, стал пухлый очкарик, не раз словесно поощрявшийся, как ветеран подпольного стихосложения. Его сначала заподозрили в пособничестве врагу. Кто-то сообщил, что Пухлый втихаря втирается в доверие к Шавкину. Для проверки сего сообщения были откомандированы лучшие филеры общества, и все подтвердилось. В отсутствие Пухлого допрос учинили его сухощавой подруге жизни Нюре, и та созналась, что ее друг детства помогает Шавкину редактировать мемуары. Когда Пухлый возник на горизонте малого зала, он буквально оцепенел от истошного вопля Мэлиса:

– Пособник официальщины! Шавкинист! Вон отсюда!

И, сопровождаемый рыданиями подруги, которая вопреки семейному долгу, осталась в зале, Пухлый, вобрав в плечи очкастую голову, как побитая собака, вышел из зала. Мэлис долго не мог успокоиться и еще полчаса рычал, пока кто-то из дежурных чтецов по знаку Бориса не взошел на трибуну и не заглушил прочие звуки радостным ямбом своих стихов.

Было еще несколько скандальных разоблачений. Один парень, учащийся одиннадцатого класса, был изгнан за декламацию на школьном литературном вечере. Другой грешник, студент пединститута, был застигнут врасплох при покупке Изидиной книжки. Третий предатель был предан анафеме за выступление по радио. Правда, он выступал совсем по иному вопросу, от поэзии далекому, и не относящемуся к литературе вообще. Это выступление было связано с техническим кружком при Доме детского творчества. Но спороли горячку, и каяться за досадную ошибку никто не стал.

Наряду с работой репрессивной машины внутри общества, широкий размах получила кампания Мэлиса под кодовым названием «Реальное дело». Юный террорист и его хунта, в которую вошли еще шесть-семь сорвиголов, первым делом претворили в жизнь давний замысел Мэлиса – аутодафе.

Деньги для выкупа детского альманаха собирали долго и едва успели к моменту, когда «Ростки» взошли и появились во всех киосках города. Со слезами, криками и воплями террористам удалось скупить все полторы тысячи экземпляров альманаха, и двенадцать из них вырвать из рук первых покупателей.

Зато с какой дикой радостью экстремистская фракция отрапортовала съезду о том, что с «Ростками», в принципе, покончено, и все приглашаются завтрашней ночью на умопомрачительное зрелище, которое состоится на огромном пустыре за пивным заводом.

Зрелище вышло и вправду умопомрачающим. Вечер выдался ветреный, с мокрым снежком, и если бы экземпляры несчастного издания не были предусмотрительно сложены в большие клетчатые сумки, то никакое аутодафе не состоялось бы. Несмотря на колкий ветер и довольно низкую температуру, на пустыре собралась толпа численностью около полусотни человек. Явилась даже съемочная группа из «Фурора», дабы заснять для завтрашних новостей беспрецедентный по местным масштабам экс. Приплелся и Фрол Гавриков с диктофоном, и взял интервью у Семена Богатого. Секретарь общества, зябко кутаясь в коротенький воротничок пальто, злобно поглядывал вокруг себя и, как обычно, нес околесицу:

– Я вовсе не против подобных мер, но дать оценку происходящему затрудняюсь. То есть я как бы за, но в то же время против. Навекаева – жаль, сколько труда! Но и Мэлиса понимаю – сколько упорства! Лично я на это дело не дал ни копейки. Но всем сердцем болел за его свершение.

Когда Мэлис призвал всех внимать его истерическим речам, кто-то из толпы крикнул:

– Да не выйдет ничего! Попробуй спичку зажечь, такой ветер!

– Это мы поглядим, – ухмыльнулся Мэлис. – Другой разговор, достойны ли эти журнальчики священного огня? Не лучше ли было разослать их по сортирам? Ха-ха! Но, говорят, что прочитано в сортире, то припомнишь в другом мире. Так что лучше предать сие зловредное издание огню. Ты меня снимаешь, эй? Так вот, я обращаюсь лично к господину Навекаеву: не тратьте времени попусту! Все равно я не дам покоя вашему альманаху, пока он не сгинет! Возьмитесь лучше издавать брошюрки о борьбе с запорами! Будут больше пользы!

После торжественной речи сверкающие глянцем книжечки были ссыпаны в одну большую кучу, и террористы из мэлисовской шайки обильно полили ее бензином из восьми пластмассовых канистр.

– Разойдись! – крикнул один из экстремистов, чиркнул спичкой, поджег факел и швырнул его в сторону кучи. Глянцевые книжки разом вспыхнули, и безжалостное пламя, загудев, рванулось к небесам, озаряя лица отпрянувших зрителей.

На следующий день первой из газет на произошедшее откликнулся «Бродвей» Нонны Ничепорук. Статья, озаглавленная «Ревнители или завистники?», поведала о «каких-то хулиганах с интеллектуальным уклоном, поклявшихся мстить официальной тупости».

Леонид, не присутствовавший на аутодафе, увидел фрагмент сатанинского действа по телевизору, сидя в Семеновской квартире, в компании сына-отщепенца и глубокоуважаемых родителей.

– Звери, фашисты, – шептал Петр Николаевич, обкусывая ногти. Его супруга, сосредоточенно вязавшая носок, изредка взглядывала на экран и, судя по покачиванию головы, не очень одобряла все, что теперь происходит при участии молодых.

– Так ему и надо, – в свою очередь высказался Семен и, не обращая внимания на норовящего драться папу, встал с дивана и направился в свою комнату:

– Айда, Леонид!

Леня, досмотрев оранжево-красное событие, тоже оставил домашний кинозал и побрел за Богатым.

– Сема, – устало сказал он, мучным кульком падая в кресло в Семеновской келье, – скажи честно, тебе не надоело?

– Честно? – переспросил Богатый, забрасывая ноги на стол и расталкивая ими книги.

– А мне надоело, – не дожидаясь ответа, вздохнул Миров. – Я и хожу к вам больше по инерции. Да и все чаще меня посещает сомнение: а поэт ли я?

– Ты что? – оторопел Семен. – Чокнулся, что ли?

– Может быть. Потому что стихи я уже не пишу.

– Как это?

– А вот так. Сажусь за стол, раскладываю бумаги и полчаса тупо на них смотрю. Потом начинаю пить кофе, закуриваю, а после ложусь спать. И так каждый день.

Богатый стянул со стола ноги, сел прямо и пристально посмотрел Мирову в глаза.

– Не смотри так, – поморщился Леонид, – ты же не психиатр.

– Я не про то, – восхищенно промолвил Семен.

– Это ты чокнулся, – засмеялся Леонид. – Ну и физиономия у тебя.